Я ЛИРА ПОСВЯТИЛ НАРОДУ СВОЕМУ

Театральный бинокль

Лир — Константин Райкин. Глостер — Денис Суханов. Регана — Агриппина Стеклова. Режиссер — Юрий Бутусов. Сценограф — Александр Шишкин. Третья работа петербуржцев Бутусова и Шишкина в «Сатириконе» завершает их шекспировскую трилогию (хотя...

Лир — Константин Райкин. Глостер — Денис Суханов. Регана — Агриппина Стеклова. Режиссер — Юрий Бутусов. Сценограф — Александр Шишкин.

Третья работа петербуржцев Бутусова и Шишкина в «Сатириконе» завершает их шекспировскую трилогию (хотя первый спектакль, «Макбетт» с двумя «т», сделан по вольному ремейку Ионеско). За «Макбеттом» следовал «Ричард III». В ту же режиссерскую тетрадь вписан их «Гамлет» с Трухиным и Хабенским в МХТ.

Но «Король Лир» отличен от «Макбетта», «Ричарда» и «Гамлета». Точный сарказм отстраненного наблюдателя и насмешливый цинизм стоика уступили иной интонации. В процессе развития все живое (если оно живое) усложняется. Вот и у «московского Шекспира» Бутусова—Шишкина растет новый орган. Именно — сердце. Может, это и тупиковая ветвь эволюции. А все-таки оно сжимается…

В черном воздухе сцены видны алые, белые, желтые пятна. Шут здесь — барышня, акробатически гибкая рыжая Елена Березнова в коротком черном бархатном платье и французистой кабаретной шляпе-котелке. Очень приметна алая дверь, окруженная роскошной лепниной эпохи Ренессанса. Потом весь декор собьют, страсти вырвутся наружу, дверь будет пылать адским углем.

Бутусов — профессионал. Хрестоматийные сцены идут чисто, четко, быстро. Но идея этого экшна со всем его хоррором высказана еще беззаветным критиком Добролюбовым: «Лир переносит прямо на свою личность весь тот блеск, все то уважение, которым пользовался за свой сан. Это безумное убеждение заставляет его… перейти в простое звание обыкновенного человека и испытать… горести».

Лир Константина Райкина, кажется, очень долго не догадывается, как дьявольски охладел к нему мир. Истина рушится на него шаровой молнией лишь в сцене бури. И тут слаботочное напряжение «умной машины» спектакля взрывается тысячью вольт отчаяния. Во мраке, один у рампы король кричит небесам: «Я ваша жертва! Бедный! Старый! Слабый! …Неприкрашенный человек и есть именно это бедное, голое двуногое животное, и больше ничего».

Здесь Лир Райкина грозен силой игры. Неутешен, как Иов. Вся сцена — под током.

Там еще кое-где вспыхивает, выбивает пробки. Вот сцена ослепления Глостера: герцог Корнуэлл (Константин Третьяков) пытает старого графа где-то в бетонном гараже, уверенный в безнаказанности.

Ну-с, как известно, в этой сцене и сам Корнуэлл убит слугой Глостера. Несчастный случай: у парня рука с мечом дернулась от ужаса.

Вот Регана—Стеклова играет с огромной алой суконной куклой без лица. Это фетиш Эдмонда, связавшего двух сестер ненавистью. Длинные алые руки куклы ловят женщину, обволакивают… Она вытягивается, сдается, дрожит. Мир живет без правил: Регана сама их отменила. Значит, победят сильные — похоть и смерть.

Вот слепой Глостер в покаянной белой рубахе вздымает ножи в руках, скрежещет ими, высекая искры: предчувствует смертный поединок своих сыновей. Похож на русского юродивого. Словно сейчас крикнет: «Бог долго ждет — да больно бьет!».

И это максима Ивашки Железный Колпак просится в эпиграф спектакля. Ведь тут две группы граждан. Одни явно думают, что Бог есть, — такая у них рабочая гипотеза. У Бога есть заветы и запреты. И любовь. На этих китах стоит мир.

А у других рабочая гипотеза такая, что Бога нет. Но им без Него даже веселее.

И вот главный вопрос: те, для кого Бог есть, — защищены своей верой?

Или наоборот: чем длиннее скрижаль человека, тем сильнее он уязвим? Ты поверил заповеди «Чти отца своего…» — открыл бока продвинутым дочкам.

Парка надвое сказала. Кто верит мечу, яду, алчности, для кого бесстыдство и ум синонимы — тоже ведь погибнут. От яда, меча и алчности.

Мир без заветов и запретов вздыбится и поглотит Гонерилью, Регану, Эдмонда. Петтинг со слепой алой суконной куклой выразителен, как прорицание.

Одних персонажей «Лира» уложит в гроб человечность. А других — озверение.

И все-таки рабочая гипотеза спектакля: Бог есть.

Он настолько есть, что в финале безутешный безумный Лир мечется между телами трех дочерей. Черные потертые фортепьяно (у каждой принцессы было свое) стоят у задника. На крутящихся стульчиках — тела жертвы и двух преступниц в алом, желтом, белом смертном платье.

И под странную, жалобную музычку Лир мечется, пытаясь усадить, оживить мертвых. Всех трех! Выбило пробки в душе: любовь и прощение оказались выше праведного суда.

…А тела сползают. А он мечется меж своими мертвыми детьми. И сгущается мгла.

Он не очень ровный, этот «Король Лир». Может быть, доберет тонкости первый акт. Ведь спектакли, что младенцы: и у них нервная система достраивается после рождения.

Но нельзя не сказать: на премьере зал аплодировал стоя.

Звездный, конечно, театр. Но показалось: брень-брень-брендинг тут ни при чем. Просто финал «Лира» с редкой силой передает эту рабочую гипотезу: Бог есть.

Зал в тот миг дал театру себя в этом убедить. И встал — именно от этого чувства.