Оригинал материала
Небывалое -- бывает
Роман Солженицына «В круге первом» издан в серии «Литературные памятники»
Такого еще не случалось. Не только весь многолетний опыт, но и сама идея «Литературных памятников» отвергает возможность публикации в этой серии сочинений ныне здравствующих авторов. Но писательская судьба Солженицына столь невероятна, место его в истории литературы (и просто в истории) столь значительно, а бег времени столь стремителен, что вопиющее «нарушение правил» оказывается (мало сказать допустимым) совершенно необходимым. Хотя и невероятным.О том, что такое противоестественная участь «писателя-подпольщика», Солженицын подробно рассказал в книге «Бодался теленок с дубом». Всякий честный читатель «очерков литературной жизни» обречен испытать настоящее потрясение: та борьба, к которой, казалось бы, сводилась жизнь автора «В круге первом», «Одного дня Ивана Денисовича», «Ракового корпуса», «Архипелага...», не должна была позволить появиться этим (и другим писавшимся в советские годы) сочинениям в том виде, который мы воспринимаем как данность. Я не о гражданском мужестве, нравственной высоте и силе мысли сейчас говорю -- об абсолютной преданности писательскому делу, о том полном подчинении себя искусству слова, без которого невозможно художественное совершенство. Солженицын однажды решил быть писателем вопреки всему -- и своего добился. В каждой вещи, которую он -- раньше или позже -- полагал достроенной, а потому в принципе предназначенной для встречи с читателем. (Другое дело, что встреча эта, как правило, откладывалась -- по причинам, от автора уже не зависящим.)
Том «Литературных памятников» позволяет увидеть, как работал Солженицын. Разумеется, творческая история каждого солженицынского произведения достойна пристального внимания исследователей и здорового интереса «обычных» читателей, но все же случай романа «В круге первом» -- особый. И потому, что это первая завершенная проза Солженицына, писателя, который по-настоящему обрел себя именно на этой стезе (а не в поэзии и драматургии). Именно здесь были явлены две основные тенденции Солженицына-повествователя, напряженное «противоборство» которых во многом определяет его поэтику: установка на сжатость (действие охватывает три дня), подразумевающая «символичность» описываемых событий, и установка на всеохватность (обилие персонажей, сложное переплетение многочисленных сюжетных линий, которые лишь кажутся «автономными», но в итоге оказываются «зарифмованными», а потому запечатлевающими ускользающую от обычного взгляда целостность бытия.) И потому, что судьба романа была особенно сложной, о чем напоминает авторское предисловие: «написан -- 1955--1958
искажен -- 1964
восстановлен -- 1968».
Рассказу о том, что стоит за этими тремя короткими строками, посвящены сопровождающие текст статья «Судьба автора и судьба романа» и обширные комментарии, основное содержание которых составляют: «1) наиболее значительные варианты ранних редакций...2) выявление автобиографических мотивов в образе главного героя -- Глеба Нержина; 3) связь этого героя с чередой автобиографических образов дороманной и послероманной поры; 4) общие с другими произведениями Солженицына мотивы; 5) фиксация попутных замечаний автора... в процессе работы над первым авторским изданием полной, «атомной» версии романа...». Для исследователя в равной мере важны текстология, биография и поэтика (о которой немало говорится в статье) -- такое единство интересов (вроде бы необходимое любому филологу) встречается не часто. И еще реже оно сочетается с глубоко личным отношением к «объекту исследования», которое ощутимо в каждом абзаце статьи и примечаний Миры Геннадьевны Петровой, чье творческое сотрудничество с Солженицыным началось сорок лет назад -- осенью 1966 года.
Вот что написано о Мире Геннадьевне в «Невидимках» (пятом дополнении к «Теленку...»): «...она была так талантлива на восприятие литературы, что заменяла мне сразу 10--20 других читателей -- бесценное качество для подпольного писателя: всякую новую главу, страницу довольно было проверить на ней одной. Вообще писателю, столь занятому сокрытием, утайкой, подчиненному внешним механическим требованиям конспирации и ее жестких сроков, грозит опасность не соблюсти неторопливого эстетического созерцания пропорций и деталей в сделанном. Именно об этом нередко напоминала мне Мира. Потому она и заняла такое особое положение -- в стороне ото всей моей конспирации: она сохраняла мне отдельную заповедную территорию, где был я не конспиратор, а чистый писатель <...> Она была и проверяющий мой собеседник: до нее -- ни с кем, а после нее только с женой моей Алей я разговаривал о работе в самом ходе ее, а иногда и прежде первого построения. Это -- хрупкий разговор, он может разломать весь замысел, если собеседник не ты же, отщепленный, а чужероден. Этот разговор велся не в реальном пространстве, а в эн-мерном литературном, он не подгоняем был временем (как все в моей жизни подгонялось), ему не требовалось подчас бумаги и карандаша, записать, это была медленная переставка и проверка основ -- методов и конструкций в разных лучах сопоставлений. В таких разговорах выясняются и могут быть избегнуты многие ложные пути».
Продолжением тех разговоров и стало прижизненное академическое издание романа «В круге первом». Думаю, что никому, кроме Миры Геннадьевны Петровой (текстолога и редактора в одном лице!), это дело (а лучше сказать -- чудо) никогда бы не удалось.