Увлечение властей субъектов федерации восстановлением утраченных культовых зданий (справа — храм Христа Спасителя в Москве, слева — мечеть Кул-Шариф в Казани) не способствовало их превращению в архитектурные достопримечательности
Фото: ИТАР-ТАСС

В прошлом году на Западе принялись строить новые здания по старым проектам великих модернистов — Ле Корбюзье и Оскара Нимейера. В России тоже строят новоделы вроде храма Христа Спасителя или мечети Кул-Шариф, но не из любви к модернизму. В типологии архитектурного аттракциона у нас и на Западе пытался разобраться Григорий Ревзин.

За десять лет в России произошла смена архитектурной ориентации. Изменения такого рода проходят так медленно, что не фиксируются общественным сознанием, но тем не менее они налицо. В середине 1990-х мы делали мегаобъекты в национальном историческом стиле, пытаясь выразить ими возвращение к собственным истокам. Таков был храм Христа Спасителя Юрия Лужкова и все сопутствующие ему объекты — подземный комплекс на Манежной площади, реконструкция Гостиного двора и т. д., такой же была мечеть президента Шаймиева в Казани. В середине 2000-х мы пытаемся делать мегаобъекты в русле глобалистского авангарда, пытаясь выразить ими наш статус сильной европейской страны. Таковы проекты Мариинского театра, небоскреба "Газпрома" в Петербурге, такова же башня "Федерация", которую Норман Фостер спроектировал для "Сити" в Москве. Россия меняет стиль архитектурного аттракциона, но, как ни странно, отношение к этим экспериментам не меняется. И лужковские аттракционы десятилетней давности, и теперешние путинские вызывают одинаково негативную реакцию, их высмеивают, с ними борются, на этой борьбе вырастают политические движения.

Архитектурные аттракционы 2006 года выглядели так, как будто дело происходит в 1960 году. В Фирмини, городке близ Лиона во Франции, построена церковь по проекту Ле Корбюзье. В Бразилиа, столице Бразилии, построен музей имени Онестино Гимарайнша и библиотека имени Леонеля де Моуры Бризолы по проекту Оскара Нимейера. Проекты зданий относятся к концу 1950-х.

Это удивительные здания — они притягивают внимание всего мира, их напечатали все архитектурные журналы, но при этом совсем непонятно, зачем они нужны.

Фирмини — город шахтеров. В 1953 году шахтеры выбрали себе прогрессивного мэра, Эжена Клода Пети, который решил построить им новый город. Вместо старого убогого средневекового городка с кривыми улочками, каменными домиками, площадью перед собором и рынком стали строить новый, светлый, бетонный, зеленый, со стадионом, похожий на Черемушки. Получилось как-то не очень, не настолько лучше исторического города, насколько хотелось. И тогда мэр позвал великого Ле Корбюзье, основателя новой архитектуры ХХ века, чтобы тот все исправил и сделал из города шедевр.

Корбюзье сначала построил в городе "жилую единицу" — большую многоквартирную пластину, похожую на те, что делались у нас при развитом социализме. Это не спасло положения. Тогда он спроектировал общественный центр города, где должен был располагаться зеленый стадион (вроде наших районных, где принято погонять мяч с соседями и потом выпить пива по воскресеньям). Дворец молодежи с кружками для дошкольников, бассейн, который построили только в конце 70-х, и, наконец, церковь. Район бы сильно преобразился, если бы не позиция католической церкви. Принято противопоставлять католическую и православную конфессии в том отношении, что одна поддерживает современное искусство, а вторая с ним борется, но это не всегда так бывает. Местный епископ выступил против строительства этого храма Ле Корбюзье, исходя из того, что в Фирмини уже есть собор, а то, что строится, вообще ни на что не похоже. К 1965 году церковь достроили до уровня цоколя, и после этого католическая община Фирмини прекратила финансирование проекта.

За те 40 лет, что прошли со дня смерти Корбюзье, много чего произошло. Фирмини был признан главным объектом градостроительного наследия Корбюзье в Европе, возведенные им там объекты вошли в реестр национального достояния Франции. В 70-е годы церковь Сен-Пьер-де-Фирмини решили сделать экуменической, для того чтобы достроить ее силами нескольких конфессий, но из этого тоже ничего не вышло. В результате в 2004 году на строительство дали деньги несколько частных фондов, не связанных с религией. Католическая церковь не изменила своей позиции и отказалась освящать храм, в результате там сегодня располагается музей современного искусства.

По мере того как город Фирмини (вверху) превращался в памятник железобетонной архитектуры 50-60-х годов, еще не построенное произведение Ле Корбюзье трансформировалось из католического храма в экуменический, а затем — в храм современного искусства (внизу)

Бразилиа — уникальный эксперимент ХХ века. В 1956 году президент Бразилии Джуселино Кубичек придумал выстроить новую столицу страны и за четыре года выстроил. План с самого начала предусматривал строительство музея и библиотеки, но тогда очень спешили и их не построили. Теперь просто реализовали проект 50-летней давности.

Оскар Нимейер, столетний национальный герой Бразилии, еще жив, так что ситуация не совсем такая, как с Ле Корбюзье. Однако проект никак не переделывался, построили так, как он когда-то придумал.

Конечно, нельзя сказать, что Бразилиа прекрасно обошлась бы и без библиотеки и музея современного искусства, но сказать хочется. Это очень специфический город, и сегодня, спустя почти полвека после инаугурации новой столицы, тут продолжают жить вахтовым методом — приезжают на три дня работать и потом уезжают на долгий уикенд в более приспособленные для жизни Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро. Поэтому в городе никак не развивается досуговая сфера, это довольно редкая столица почти без магазинов, кафе, ресторанов и уж тем более без большого количества культурных учреждений. Только офисы министерств и жилье для чиновников и обслуживающего персонала. Нельзя сказать также, что Бразилиа — территория, где очень популярно современное искусство. Покамест в музее — выставка самого Оскара Нимейера. А строить сегодня, в эпоху интернета, новую большую библиотеку — вообще поразительное решение.

Здания выстроены, и у них как бы нет функции. Церковь Сен-Пьер превратилась в центр современного искусства, а музей современного искусства в Бразилиа стал местом для демонстрации работ его автора. Зачем, спрашивается, они построены? Ответ очевиден — ради этих авторов. Фирмини — вроде как градостроительный шедевр модернизма в Европе, а выглядит как типовой спальный район. Теперь там есть крайне таинственный объект — покосившаяся бетонная будка, немного напоминающая трубу большого океанского лайнера. Церковь, которую отверг регрессивный епископ. Каждый, кто отправится в паломничество по Ле Корбюзье, получит теперь от Фирмини искомое удовлетворение. Бразилиа в 1956 году строилась как город XXI века, но, когда этот век наступил, образ несколько запылился. Его потребовалось освежить, чтобы все газеты и журналы мира заново пересказывали историю этого чуда света. Цели сдувания пыли и послужил музей Нимейера.

То есть это не вполне здания, это архитектурные аттракционы. Такие здания строятся постоянно, и именно они рождают феномен "звездной архитектуры". Что такое музей Гуггенхайма в Бильбао, построенный Фрэнком Гери, или музей холокоста Даниэля Либескинда, или новый выставочный центр в Абу-Даби, который строят сегодня, как не аттракционы, созданные не столько для своей прямой функции, сколько для того, чтобы о них говорили, чтобы место получало известность и туристическую привлекательность?

Однако новые работы Корбюзье и Нимейера имеют одно существенное отличие. Это проекты 50-летней давности. Корбюзье и Нимейер, конечно, архитекторы-новаторы, они работали в русле авангарда, и в принципе здание церкви Сен-Пьер ничуть не менее вычурно и причудливо, чем музей Гуггенхайма в Бильбао. Но все же 50 лет — внушительный срок.

Архитектурный авангард всегда апеллирует к современности и даже в большей степени — к будущему. Когда Фрэнк Гери проектировал музей в Бильбао, он рассказывал по всему миру, что титановую оболочку этого здания проектируют с помощью программ, созданных для проектирования самолетов, и изготавливают на авиазаводах — это было последнее слово инженерной техники. Точно так же и Корбюзье с Нимейером, когда проектировали свои здания, демонстрировали ими новые возможности, которые создает для строительства использование железобетонных оболочек,— тогда это тоже было последним словом техники. Но с тех пор эти бетонные оболочки перекочевали из сферы авангардных жестов в сферу типовых рынков, они успели отслужить свой срок, сгнить и кое-где обрушиться на головы граждан. Это последнее слово техники стало каменным веком. То, что сегодня в качестве аттракциона построили авангардные здания 50-летней давности, доказывает, что авангардная архитектура никак не связана с техническим прогрессом, с техникой, с будущим, она важна сама по себе, сама вычурность ее форм и некоторая бессмысленность функции и создает ее привлекательность.

Это заставляет по-новому взглянуть на природу современного архитектурного аттракциона. Здания эпохи лужковского стиля мы ругали за то, что они символизируют нашу отсталость и провинциальность, но, как показывают последние новости, дело с аттракционом — не в моде, аттракцион не обязан быть современным. В чем принципиальное различие между строительством сегодня церкви Святого Петра по проекту Ле Корбюзье и строительством пять лет назад храма Христа Спасителя по проекту Константина Тона? И то, и другое — архитектурные произведения из прошлого, и то, и другое — аттракционы для привлечения внимания. Тем не менее понятно, что храм Христа Спасителя и церковь Ле Корбюзье работают как-то по-разному, одно — провинциальный отстой, другое — супермодная вещь.

За полвека, которые отделяют проекты Оскара Нимейера от строительства, стало ясно, что музей имени Онестино Гимарайнша (вверху) так же трудно наполнить современным искусством, как библиотеку имени Леонеля де Моуры Бризолы (внизу) — читателями

В научной фантастике, начиная с Рея Брэдбери, распространен прием, когда герои попадают в прошлое, случайно там что-то делают, скажем, наступают на крыло бабочки и, вернувшись обратно в свое время, обнаруживают, что все изменилось — не слишком сильно, но все же заметно. Представьте себе, что кто-то из будущих путешественников во времени случайно наступил на лягушку при Иване Грозном, и в результате возникла следующая версия современной истории.

Группа влиятельных религиозных банков решает восстановить храм Христа Спасителя, однако Юрий Лужков не за, а против. При этом устройство архитектурной и хозяйственной жизни в Москве несколько менее авторитарно, поэтому, несмотря на его позицию, храм все же начинают восстанавливать. Официальная церковь поддерживает мэра на том основании, что подлинный храм разрушен, а то, что строится вместо него,— фальшивка, и нельзя, чтобы главный храм страны представлял собой фальшивку (эту позицию в реальности представляла не официальная церковь, а верующие интеллектуалы). Однако храм в конце концов достраивают. Но церковь отказывается его освятить. И в нем устраивают центр современного искусства, и Олег Кулик именно там проводит выставку "Верю!". Был бы в этом случае храм Христа Спасителя архитектурным аттракционом, несмотря на всю неавангардность своих форм?

Боюсь, что да, и прекрасным — прогрессивный народ валом валил бы посмотреть на это диво, ровно так же, как сегодня валом валит народ регрессивный. Я поставил этот мысленный эксперимент для того, чтобы показать, как мало тут зависит от стилистики. С точки зрения привлечения внимания к месту и создания ему известности никакой разницы между храмом Христа Спасителя или комплексом на Манежной площади Юрия Лужкова, музеем Фрэнка Гери в Бильбао или храмом Корбюзье в Фирмини нет. Проблема России не в том, что мы пользовались устаревшей стилистикой, а в устаревшей типологии аттракциона.

Возьмем тот же Фирмини. Церковь против строительства. С ней и не договариваются, ее противодействие — выигрышный PR- ход. Власти города дистанцируются от процесса, предоставляя инициативу частным фондам и общественным организациям. Понятно, что вовсе без содействия властей такую акцию провести невозможно, однако это содействие не афишируется. И когда церковь достроена, следует информационный взрыв, дальним отголоском которого является текст, который вы сейчас читаете.

Возьмем Бразилиа. Сразу после того, как прошла инаугурация новой столицы, президента Кубичека свергли, и к власти пришел режим хунты. Нимейер, убежденный коммунист, отправился в изгнание во Францию, потом вернулся, но был фактически отлучен от профессии, жил на своей вилле и долгое время ничего не строил. А режим хунты сознательно лишал граждан музея современного искусства. Но вот наконец он пал, и справедливость восторжествовала. Музей построили.

Возьмем Бильбао. Этот город — центр баскского сепаратизма в Испании. Архитектор всячески подчеркивает, что его здание — выражение уникального баскского духа. Власти города всячески поддерживают строительство, но центральное правительство смотрит на него холодно. Зато его поддерживает большой либеральный друг всех меньшинств Гуггенхайм. В итоге — информационный взрыв, который не утихает уже десять лет.

Туристической привлекательности музея Гуггенхайма в Бильбао помогло не слишком благосклонное отношение испанских властей к баскской национальной самобытности
Фото: AFP

Для того чтобы здание стало архитектурным аттракционом, нужны следующие условия. Во-первых, необходим какой-то местный конфликт. Неважно какой — конфессиональный, национальный, традиционалистов и модернистов — все равно. В этом конфликте здание должно начать выражать интересы одной из сторон, а власть — противоположной стороны. Таким образом, создается ситуация, при которой здание — центральное, заметное общественное здание — строится не от имени власти. И тогда оно становится архитектурным аттракционом.

Владимир Путин учел опыт Юрия Лужкова и поменял стилистику архитектурных аттракционов, но не поменял типологии. Мегаобъекты строятся у нас, как при царе,— от имени царя для народа. А нужно наоборот. Представим себе, как должен был бы выглядеть архитектурный аттракцион, который прославил бы Россию во всем мире. Несомненно, лучшим был бы музей Гуггенхайма с мусульманским уклоном в Чечне по проекту того же Фрэнка Гери, причем строить его надо так, чтобы центральная власть громко этому противодействовала, а Рамзан Кадыров строил его ударными темпами вопреки этому.

Два месяца назад во "Власти" была опубликована моя статья о судьбе конкурса на здание "Газпрома", которая имела неожиданные для меня последствия. Мне позвонили из одного PR-агентства и предложили подумать о том, каким образом можно было бы создать положительный имидж новому зданию "Газпрома". Поскольку моя статья была направлена против этого здания, я, разумеется, с негодованием отказался. Однако мысль остановить невозможно, и задача сама собой решилась у меня в голове. Оказалось, что она имеет элементарное решение. Нужно, чтобы Владимир Путин высказался резко против этого здания как уродующего исторический образ Петербурга. А на следующий день Валентина Матвиенко, сдерживая рыдания, заявила бы, что здание все равно будут пытаться строить, несмотря на все противодействие извне, потому что это символ стремления Петербурга к лучшему и новому. Тогда "Газпромскреб" стал бы быстро превращаться в главный архитектурный аттракцион России, который сначала петербуржцы, а потом все остальные заобожают и заподдерживают. Хочу подчеркнуть — я пишу это не для того, чтобы так было. Я пишу, чтобы так не было.

Техника архитектурного аттракциона