В бумагах следователя НКВД Александра Ланфанга, закончившего свою карьеру генерал-лейтенантом, было найдено это письмо

В бумагах следователя НКВД Александра Ланфанга, закончившего свою карьеру генерал-лейтенантом, было найдено это письмо. Оно адресовано «дяде Иосифу Виссарионовичу Сталину».

Из книги Евгении Альбац
«Мина замедленного действия.
Политический портрет КГБ СССР».
М.:РУСЛИТ, 1992.

*«Дядя Иосиф Виссарионович!
Я и моя сестра Роза учимся в 151-й школе Ленинградского района города Москвы. Я учусь в пятом классе, а Роза во втором классе. Мы решили написать Вам письмо для того, чтобы мы были спокойны и могли лучше учиться. Нашего папу Василия Тарасовича Чемоданова забрали 15 сентября 1937 года. Мама в это время была в больнице, сделали сложную операцию — кесарево сечение, вытащили сестричку, которую мы назвали Светланочкой. Уже 3,5 месяца ей. Спустя два месяца, как взяли папу, пришли за мамой. Но маму не взяли, потому что Светланочке было три недели и мама была очень плоха. Они попросили дать подписку о невыезде из Москвы. Иосиф Виссарионович, мы просим Вас, чтобы нашу маму не трогали, потому что она у нас хорошая и мы очень любим ее. Просим Вас, чтобы Вы прислали нам ответ на наше письмо. И обещаем, что будем учиться на «хорошо» и «отлично».

Ленинградское шоссе, дом 36, квартира 191. Писал Гриша Чемоданов. Роза Чемоданова, Чемоданов Гриша за Светланочку».* Это письмо написано детьми человека, в тридцатых годах в России очень известного, даже легендарного — его звали Комрадо Чемо. Василий Чемоданов был представителем комсомола в Коммунистическом интернационале молодежи.

После ареста папы Гриша и Роза какое-то время жили с бабушкой – маминой мамой. Потом привезли из больницы маму со Светланочкой. У мамы, Ольги Абрамовны, в результате неправильного переливания крови отнялись ноги и рука.

Денег не было. Имущество после ареста отца конфисковали — энкавэдэшники вывезли целый грузовик. Оставили только кровать, на которой дети и спали. Когда чекисты описывали имущество, Роза в приоткрытую дверь видела, как они меж собой делили их, чемодановское, имущество: «Этот патефон — тебе, это платье — мне...» Мамину розовую пудреницу делили тоже.

По паспорту мамы Роза и Гриша устроились в артель — клеили бумажные пакеты для киселя. Так зарабатывали Светланочке на молоко (у мамы от волнения молоко перегорело), себе — на хлеб. Иногда раздавался стук в дверь: открывали, у порога сумка с продуктами — их подкармливали соседи, которые заходить в квартиру арестованного боялись.

Еще нужны были деньги, чтобы передавать раз в месяц 5 рублей папе в тюрьму — сначала в Бутырскую, потом — в Лефортовскую. Деньги в окошечке исправно принимали вплоть до войны, до 41-го года. Хотя Василия Чемоданова расстреляли еще в тридцать седьмом, в ноябре.

## Из писем детей репрессированных в «Мемориал»

Наиболее ретивые первые секретари обкомов партии слали в Москву телеграммы с просьбой увеличить им квоту на расстрел. На запрос из Омска Вождь написал: «т. Ежову. За увеличение лимита до 8 тысяч». Дважды подчеркнул цифру. И расписался: «И. Сталин».
«Дать дополнительно Красноярскому краю 6600 чел. лимита по I-ой категории (расстрел — прим. The New Times). За — И. Сталин, В. Молотов»

Маму забрали при мне, я помню, в 1950 г. мне было 10 лет. Меня отправили в Даниловский приемник, а оттуда в детский дом. В Даниловском приемнике меня били и говорили, что я должна забыть своих родителей, так как они враги народа.
Светлана Николаевна Коптева,
г. Москва

Мать мою Завьялову Анну Ивановну в 16–17 лет отправили с этапом заключенных с поля на Колыму за собранные несколько колосков в карман... Будучи изнасилованной, моя мать 20 февраля 1950 года родила меня, амнистий по рождению дитя в тех лагерях не было. Так началась моя жизнь и вообще жизнь «ЗК» в детских бараках, куда матери ходили кормить детей в отведенное для этого время. Это была единственная радость общения. Мать не отдала меня на воспитание жене начальника лагеря, которая не имела своих детей и очень просила отдать меня, сулив матери разные льготы.
Н.А. Завьялова

Метод воспитания в детдоме был на кулаках. На моих глазах директор избивала мальчиков постарше меня, головой о стену и кулаками по лицу, за то, что при обыске она у них находила в карманах хлебные крошки, подозревая их в том, что они готовят сухари к побегу. Воспитатели нам так и говорили: «Вы никому не нужны». Когда нас выводили на прогулку, то дети нянек и воспитательниц на нас показывали пальцами и кричали: «Врагов, врагов ведут!» А мы, наверное, и на самом деле были на них похожи. Головы наши были острижены наголо, одеты мы были как попало. Белье и одежда поступали из конфискованного имущества родителей...
Савельева Наталья Леонидовна

Маму забрали задолго до рассвета... К нам постучали. Мама открыла. Вошел мужчина в форме, с наганом на боку. Приказал маме одеться и следовать за ним. Сам же не соизволил выйти, пока мама одевалась. Мы с братом стали плакать, но мама говорила, что она ни в чем не виновата, что там разберутся и она вернется. Для нас начались голодные и холодные дни. Через несколько дней к нам зачастили какие-то люди. Они делали опись имущества. Все наши пожитки располагались в сундуке. Из сундука небрежно выбрасывали подушки, перья летали по комнате. И так несколько дней подряд одно и то же. За это время никто не спросил нас, чем мы питаемся. От холода по углам комнаты выросли грибы. После нескольких дней абсолютного голода нам соседи принесли тарелку похлебки. Сосед дядя Андрей вернулся с фронта без ноги, получал какой-то скудный паек, и они с женой делились с нами. Потом все тот же дядя Андрей ходил на костылях в органы власти, чтобы нас забрали в детдом. Когда меня привели в детдом, там стояла наряженная елка... В 1948 году меня отправили в Глинск, где находился мой брат. Вот здесь-то я и узнала, что являюсь дочерью «врага народа». Во всех моих поступках проступало сходство с матерью, и все-то я делала с особым умыслом, чтобы навредить. И даже наш организованный побег, закончившийся неудачно, был расценен как запланированная встреча со шпионами. Я тогда училась в 3-м классе.
Л.М. Костенко

30 марта 1942 года я находился в детдоме, сейчас точно не помню этот поселок, это пригород г. Баку. Голодно было в нем, вот после скудного завтрака многие отправлялись побираться. А что приносили — делили на всех. 30 марта 1942 года решил и я попытать счастья. Ушел и больше не вернулся. Сбежал? Нет, совсем другое. На станции Сабунчи (ходила в ту пору электричка) ко мне подошел военный, спросил: «Ты откуда тут такой взялся?» Я ему рассказал все: и откуда я родом, и про детдом. Он спросил: «Что, сбежал?» — «Нет!» Тогда последовал новый вопрос: «Есть хочешь?» Да, есть я здорово хотел. «Тогда поехали со мной». У вокзального садика стояла черная эмка, шофера не было. Вот мы и поехали, привез же он меня во внутреннюю тюрьму НКВД. По дороге все время меня расспрашивал: где родился, крестился, есть ли родственники, знакомые в Баку. Ответил — нет. Их и в самом деле не было. По приезде меня тут же спровадили в подвал, где, не видя дневного света, провел больше года. В то время мне не было и 15 лет. Вышел я оттуда, вернее сказать вынесли, в апреле 1943-го, больного, с распухшими ногами (цинга, пеллагра), с клеймом Особого совещания, пять лет лишения свободы как социально опасный элемент, ст. 61-1 УК Азербайджанской ССР. Причем к годам был прибавлен один год. Перевезли в Кишлы, там была пересылка, где я и попал в тюремную больницу, немного подлечили, и этап в Красноводск, затем ташкентская пересылка. В ноябре месяце, больной вдобавок тропической малярией, был сактирован...
С.А. Машкин,
г. Красный Сулин Ростовской обл.