Разговорчики в струю

О чем говорили между собой советские историки и что забывают российские

«Мы с вами не болтуны, — говорил мне мой московский знакомый В.В. Альтман, человек очень остроумный и осведомленный, — а просто разговорчивые…»Р. Ганелин Советская Атлантида с огромной скоростью — неестественной, казалось бы, для ее...

*«Мы с вами не болтуны, — говорил мне мой московский знакомый В.В. Альтман, человек очень остроумный и осведомленный, — а просто разговорчивые…»*Р. Ганелин

Советская Атлантида с огромной скоростью — неестественной, казалось бы, для ее безмерных пространств и долголетия, — погружается на дно, покрываясь океанической толщей забвения.

Дело не только в смене поколений. Все чаще можно услышать от людей экс-советских, что «никаких расстрелов» не было. И мало кто из посещающих ныне церковь вспомнит, что Библию в пределах отечества нигде приобрести было нельзя. Ввоз же ее был запрещен. И рассказывали, как, возвращаясь из заграничной командировки, в тамошних аэропортах засовывали ее в урну(!) — все равно у себя на родине таможенники отберут, и с последствиями. Но усиливается амнезия, и весь советский быт задергивается мглой забвения.

Название книги известного историка Р.Ш. Ганелина, о которой пойдет дальше речь, очень внятно «раскрывает ее содержание», как выражались советские учителя литературы: «Советские историки: о чем они говорили между собой. Страницы воспоминаний о 1940-х — 1970-х годах».

Пропасть между письменным (особенно печатным) и устным словом была огромной. «В Фундаментальной библиотеке общественных наук в Москве, находившейся в нескольких минутах ходьбы от Кремля, на площадке перед входом в читальные залы я со второй половины 1940-х годов в течение лет двадцати наблюдал постоянный «толчок», где специалисты, занимавшиеся зарубежным миром и международными отношениями, рассказывали друг другу то, что не могли написать в своих работах».

Не было в советской Конституции той 29-й статьи, часть 5-я, которую не читают и не ценят сегодняшние люди, а для них-то и писана Конституция Российской Федерации 1993 года. Статья гласит — «Цензура запрещается». За это люди, простите за патетику, жизнь свою единственную отдавали. Скажут: «А она нарушается!». Значит, позволяем нарушать.

…Не только в печатных работах — в частных письмах и дневниках. «Подконтрольность переписки была известна и, несомненно, определяла ее характер». «Как это?» — спросят нынешние юноши-девушки, не вылезающие из ЖЖ. Да так вот. Иногда «даже использовалась самими пишущими, чтобы засвидетельствовать свою лояльность к власти или ее расположение к себе».Ниоткуда, кроме как из устных рассказов, нельзя было узнать хотя бы «о своеобразной форме реабилитации» И.М. Майского, историка и дипломата, советского посла в Великобритании с 1932 года, а в 1943-46 — замнаркома иностранных дел. Он был арестован «незадолго до смерти Сталина как английский шпион и, разумеется, сознался в этом». Затем, ничего не зная о смерти Сталина и новом направлении ветров, «оказался в кабинете Берии, который спросил, почему он сделал свои признания, не под влиянием ли недозволенных следственных методов. Стреляный волк, И.М. Майский, заподозрив провокацию, ответил, что давал показания по чистой совести. Это, однако, Берию не удовлетворило, и он с такой же легкостью, с какой следователь добился признаний, сумел получить отказ от них. Не успел, однако, бедный Майский насладиться свободой, как был возвращен в тюрьму. Оказалось, что он, английский шпион, был незаконно освобожден из-под стражи главным резидентом английской разведки Берией, объявленным таковым при его аресте в июне 1953 г. Реабилитация Майского была этим поставлена под вопрос. Но и содержание его в тюрьме было нелепым. Его отвезли на дачу…». А потом директору Института истории А.Л. Сидорову (который и рассказал автору книги всю эту историю, «с трудом скрывая иронию и досаду») «было сказано по телефону генеральским голосом: «Там у вас академик есть — Майский, так он придет, пусть работает».Держава, однако.

Тем, кто по ней тоскует, — а как насчет легкости добывания из подследственного любых показаний?.. Или, думаете, только других коснется? А вы будете исключительно среди опричников? Плохо свою историю знаете.

Не только при жизни, но и после смерти люди оставались в руках «партийного руководства». А.Л. Сидоров, повествует автор, «выпал, как это называлось, из официальной обоймы сейчас же после смерти», в марте 1966 года. Когда трое петербургских (тогда, разумеется, ленинградских) историков прямо с поезда приехали в институт на гражданскую панихиду, «вдруг стало известно, что разрешение на похороны в гробу отменено, но возможно погребение урны. Смятение было полным, в частности, потому, что кремация не была заказана. В конце концов все было преодолено. На поминках я оказался рядом с братом А.Л., трактористом из Оренбургской области. Он был буквально раздавлен и смертью брата, и похоронной эпопеей. «Я с утра пришел на кладбище, угостил могильщиков, взял у них заступ и отрыл могилу полного профиля, брату ведь. Как же так нельзя, почему?» — недоумевал он».

Когда в 1958 году умер ошельмованный и так и не «реабилитированный» Зощенко (его вдова, Вера Владимировна, рассказывала мне, что он все повторял последние два года с горечью: «Всех реабилитируют — одного меня не реабилитируют!»), жена хотела похоронить его в Сестрорецке, где у них было полдачи. «Но руководство Ленинградского отделения писательского союза, — повествует Р.Ш. Ганелин, — получило в обкоме разрешение похоронить Зощенко на знаменитых Литераторских мостках Волкова кладбища и устроить панихиду в Доме писателя».

Однако некоторые речи над его гробом начальству не понравились. Прямо во время траурной церемонии (прошу оценить оперативность чиновников раньшего времени) «последовал отказ в погребении на Волковом кладбище и милостивое разрешение вдове назвать любое другое… Она, однако, отказалась от этого, сказав, что похоронит мужа в Сестрорецке. Один из устроителей обратился к водителю похоронного автобуса, который должен был отправляться от Дома писателей на Волково кладбище, с просьбой ехать вместо этого в Сестрорецк. Услышав, что хоронить на Волковом нельзя, тот ответил: «Нельзя, как Пушкина, значит.<…> Свезем, садись кто со мной за жандарма».

А через восемь лет тоска по сталинскому времени достигла у некоторых высшей отметки, и в «Правде» появилась статья трех авторов о ненаучности определения «период культа личности». Заботились, ясное дело, не столько о науке. «Попытки затормозить, а то и прервать десталинизацию, в частности в историографической сфере, вызвали сопротивление некоторых наших коллег в московском институте». (Вот были времена! Попытки прервать десталинизацию вызывали сопротивление людей науки!)

«В феврале 1966 года там состоялось памятное не только его участникам партийное собрание, на котором в центре внимания оказалась речь А.Я. Авреха против попыток вернуться к Сталину». После речи историк «прямо с собрания был отвезен в больницу — такими были напряжение его душевных сил и атмосфера собрания, на котором впервые прозвучало то, о чем широко говорилось в частных разговорах».

В моем дневнике 1966 года хранится пожелтевший листок с бледным машинописным текстом письма Брежневу и подписями академиков Л.А. Арцимовича, П.Л. Капицы, М.А. Леон-товича, И.М. Майского, С.Д. Сказкина, А.Д. Сахарова, И.Е. Тамма… Вечная им память! Они не дали тогда крутануть колесо истории. У режиссера Г.А. Товстоногова тоже, как и у нынешних, был свой театр, и ему тоже не хотелось его терять. А подписал!.. «Никакие разъяснения и статьи не заставят людей вновь поверить в Сталина…» — утверждали авторы. Вот в этом ученые маленько ошиблись: они ведь по роду своей деятельности стремились умом Россию понимать.

В книге Ганелина немало и веселого — особым, конечно, весельем. На одной из дружеских вечеринок испанист Прицкер пение испанских песен перемежал рассказами, в частности, о том, как «во время эвакуации наших из Испании в 1938 г. его заботам как переводчика и не только как переводчика был поручен человек, представившийся одесситом Левиным. По словам Д.П. Прицкера, он с молодежным максимализмом принялся выискивать погрешности своего спутника в испанском, русском и даже итальянском. Тот покорно со всем соглашался, объясняя дело особенностями одесской речи, а когда приплыли к южному побережью Франции, поступила команда обеспечить благополучную высадку Левина, оказавшегося Пальмиро Тольятти».

Или — воспоминания о конференции в Ленинграде 1959 года, «когда продолжали обсуждать вопрос об эксплуатации России иностранным капиталом. Один из минских профессоров назвал в своем выступлении злейшим врагом белорусского народа иностранного капиталиста по фамилии Макдональд. В. Тимошенко, тогда еще аспирантка, взяв слово, сказала, что это была женщина по имени Аграфена, вдова волжского первой гильдии купца. А откуда у нее фамилия Макдональд, установить не удалось».

…Хотела написать: «Кому теперь объяснишь, что для такого выступления нужна была смелость?» — и вдруг с некоторой оторопью подумала: «А не понадобится ли вновь?».

Так была эта эпоха или ее не было? Когда А.А. Формозов, известный российский археолог, принес в свой институт рукопись книги «Русские археологи в период тоталитаризма: Историографические очерки», руководство печатать ее отказалось — поскольку «такой эпохи не было». Издатель нашелся (вот в этом — значение статьи, гласящей «цензура запрещается»). Автор же книги, по его словам в предисловии, хочет «понять, как в годы тоталитаризма жили, работали и сумели немало сделать наши ученые» — далеко не только археологи. Точка отсчета у него — этическая. Он дает редкую по степени открытости реальную картину, показывая, как одни и те же люди делали открытия в своей области — и губили людей, как «новые руководители академии подталкивали молодежь к нападкам на учителей, коллег, товарищей». А нападки эти чаще всего кончались, что было известно нападающим, лагерем или пулей в затылок. (Одной из множества таких историй посвящен только что вышедший в Петербурге сборник документов, составленный Р. Ганелиным, — «Что вы делаете со мной!». Как подводили под расстрел: Документы о жизни и гибели Владимира Николаевича Кашина».)

Такого ему не простили коллеги. На эту и две последующие книги Формозова (кстати говоря, увлекательно, как и книга Ганелина, написанные) в одном из номеров журнала «Российская археология» за прошлый год появилось сразу 5 (пять) разносных, в знакомом духе исполненных рецензий.

А в городе Курске под грифом тамошнего медицинского (!) университета в том же году напечатана очень толково и благородно написанная брошюра археолога С.П. Щавелева под научной редактурой доктора филологических наук А.Т. Хроленко (приветствую и благодарю коллегу за поступок!) «Новые книги А.А. Формозова по истории и теории и русской археологии (2004—2005)».

Автор показывает, как неумело порочат формозовскую концепцию истории гуманитарных наук. Но где же альтернативная концепция? В ответ нашему автору одна старая казенщина: «У нас все всегда было хорошо. И при царе-батюшке, и при Иосифе Виссарионовиче, и при Леониде Ильиче (1970-е—1980-е годы — между прочим, любимое время многих наших ныне здравствующих археологов и прочих гуманитариев; дескать, никого не сажали, деньги шли без задержки тем ученым, кто играл по советским правилам, чего же еще нашему брату надо?). Ну а сейчас-то все так прекрасно, что и желать нечего, — несмотря на все проблемы с гибелью памятников истории и культуры» и т.д.

Так будем ли пытаться понять и описать минувшую эпоху?

Если нет — ауспиции весьма печальны. Никак не принадлежа к людям катастрофического умственного и душевного склада, находясь в здравом уме и трезвой памяти, полагаю Россию, нарисованную в «Дне опричника» Сорокина, одним из (не единственным, разумеется!) вполне реальных, а вовсе не фантастических вариантов отдаленного, но не слишком, будущего нашей страны. Когда тупые и кровожадные — активны, а лучшие люди вяло готовы ко всему — ничего иного ждать не приходится. Пора бы встряхнуться. Может быть, книги моих замечательных старших коллег-гуманитариев поспособствуют этому.