Черная зависть

Гитлеру 3 года. Он боится незнакомцев и, смущаясь, прячется за материнскую юбку. «А что, Гитлер хорошее имя, европейское, - говорит мне Лизбет Мабундо. - Это ведь был человек, который много дрался, боевой такой был человек». В Европе никому и в страшном сне не приснится назвать сына Гитлером? - «Да что вы говорите? Ну, вообще-то я просто прозвище дала, а так его Чичаво зовут. Вот сестру его я, например, просто Смешинкой называю, а по-нашему она будет Канисой».

Гитлер и Смешинка живут со своей матерью в Александре - самом бедном и криминальном районе Йоханнесбурга. Здесь начинал свою вооруженную борьбу с апартеидом Нельсон Мандела. Здесь, как и во всей ЮАР, на прошлой неделе отмечали 90-летие героя нации. И здесь же происходят события, которые ставят под сомнение само наследие Нельсона Манделы. Именно в Алексе в мае начались массовые погромы иммигрантов, затем прокатившиеся по всей стране. Со времен победы над апартеидом ЮАР не знала такого кровопролития. Более 25 000 человек стали беженцами, 60 убиты. Чернокожих мигрантов в ЮАР теперь встречают чернокожие националисты - до боли знакомыми «Понаехали тут!» и «ЮАР для южноафриканцев».

В публичных выступлениях Мандела призывает южноафриканцев одуматься, сохранить «величие нации, которая смогла преодолеть свои противоречия»: «Вспомните ужас, в котором мы жили». Но драка ведь идет не за величие, а за ресурсы: торговые места, социальные пособия и перераспределение скудной бедняцкой собственности. Мандела и его соратники лишь провозгласили многонациональный народ ЮАР просвещенной «нацией радуги», но построить общество одинаково радужных для всех возможностей так и не смогли.

ПОКАЗАТЕЛЬНАЯ ЧИСТКА

Первые погромщики вышли из хостелов в Александре. Во времена апартеида правительство селило сюда рабочих, преимущественно зулусов. Хостелы - похожие на тюрьму корпуса из красного кирпича, через окна-бойницы внутрь с трудом проникает дневной свет. В сотнях комнатушек ютятся более 7000 человек. Кирпичная громадина, которая возвышается над трущобами Алекса, похожа на гигантский стоглазый утюг. Кажется, что вот сейчас громадина сдвинется с места и разотрет окружающие хибары в порошок. Фактически так и произошло.

12 мая несколько сотен зулусов провели между 1-й и 6-й улицами Алекса показательную чистку иммигрантов. Приезжих грабили, насиловали, убивали. Мгновенным портретом южноафриканской ксенофобии стала фотография мозамбикского иммигранта, заживо подожженного погромщиками прямо на перекрестке. «Они все твердили - мозамбикцы и зимбабвийцы похищают и убивают наших людей. Все только и говорили, что иностранцы отбирают у нас работу, отбирают наших женщин», - говорит мать малыша Гитлера Лизбет Мабундо. «И что, у вас отобрали у мужа?» - спрашиваю у Лизбет. «Да нет. Он сам ушел». - «А работу?» - «Я же сама себе рабочее место, кто же его отберет».

Лизбет - уличный парикмахер. В бедных районах Йоханнесбурга это одна из самых распространенных профессий. До недавнего времени был еще один популярный бизнес - телефонные станции, приличного вида переговорные с рекламными щитами или просто столик на улице с двумя-тремя аппаратами. Но после погромов иммигрантов стало меньше, и телефонный бизнес страдает. Зато самодеятельные салоны красоты здесь на каждом углу. Живут по принципу: пусть в нищете, зато хоть волосы красивые. Лизбет делает укладку своей постоянной клиентке, вплетая косички в ее короткие выгоревшие до серости волосы. «Уже второй час вплетаю и вплетаю. Так спину ломит», - жалуется она на тяжкий труд и картинно стонет. Одна укладка стоит 100 ранд - примерно $12. По ее словам, слухам о злых иностранцах она не верит. «Значит, сочувствуете иностранцам?» - пытаюсь уточнить. Вместо ответа она улыбается уголком рта и смущенно что-то мычит. Потом внезапно отвечает: «Нет».

СВОЯ ПАЛАТКА С КРАЮ

После крушения апартеида прошло полтора десятка лет, но ЮАР пока не стала раем для победивших чернокожих. С одной стороны, налицо экономический рост - почти 4,5%. С другой стороны, 50% населения до сих пор живут за чертой бедности, безработица - почти 25%. С третьей - даже в таком состоянии ЮАР смотрится прекрасно на фоне соседствующих с ней Зимбабве и Мозамбика. Как следствие - из сопредельных стран в республику прибыли 145 000 официальных беженцев и 5 млн нелегальных мигрантов. Идеальная почва для начала погромов.

«Мы все твердим, что мы “нация радуги”: терпимость, мирное сосуществование разных общин, тыры-пыры. А на деле выходит, что черные бьют черных, белым не найти работу из-за того, что велено брать черных, а правительство обворовывает и тех и других», - описывает в очень динамичной манере положение дел в стране Роми Сальтц. Обычно она преподает танцы и ухаживает за акулами в океанариуме. Но последние два месяца Роми добровольно проводит по нескольку часов в день в лагере беженцев Линдхерст, куда были отправлены первые жертвы погромщиков - зимбабвийцы и мозамбикцы из района Алекс. Лагерь - это десятки белых палаток за забором из колючей проволоки. На воротах несколько охранников с рацией. Под опекой Роми - 240 беженцев. По ее словам, главное - наладить дисциплину. «Я им прямо сказала: замечу на территории лагеря грязь - носков не получите. Теперь те, кто не работает, стирают и убирают по очереди».

«Что поделать, живем как в казарме», - пытается оправдать лагерные нравы молодой парень в черной кепке по имени Цезарь. В черной кожаной куртке и черной кепке, но в белых плетеных туфлях с острым носком, он бы с легкостью сошел за московского торговца средней руки, если бы не цвет кожи. «Эмзини вези нсизва». Трудно не то что произнести, написать трудно. Цезарь диктует мне эту мудреную фразу по слогам. Значит - «мужской клуб». В Линдхерсте разместились только мужики. У одних семьи на родине, у других пропали без вести после погромов, а у третьих остались в Алексе. Многие иммигранты жили вместе с южноафриканками, и погромщики, выгнав «мужей-чужаков», не стали трогать их подруг. Сами беженцы, впрочем, немедленно начинают говорить о своих гонителях на том же языке национального презрения: «Эти зулусы просто ленивые - вот вам и весь ответ, - уверен Цезарь. - Им проще отобрать у нас наше имущество, чем самим что-то построить».

«Для одних это лень, а для других - гордость», - объясняет сложности зулусской психологии зулус Ом Боло, лидер другой йоханнесбургской бедной общины - Клиптаун. По его словам, зулус просто не пойдет подметать улицы или торговать овощами - лучше сидеть на пособии. «Вот посмотри, - Ом Боло указывает на овощной ларек через дорогу, - одна торговка из Мозамбика, другая из Зимбабве. И парикмахер у нас здесь тоже из Мозамбика».

Клиптаун - родина «Хартии свободы», главного манифеста черных в эпоху борьбы с апартеидом. Клиптаун не богаче, чем Александра, но насилия здесь не было. «Просто у нас на всех хватает места, а в Алексе все живут в страшной тесноте, и от того накал страстей там больше», - дает объяснение Ом Боло. Впрочем, по его словам, и в Клиптауне есть проблемы. Сейчас 90% населения Клиптауна - иммигранты, которые обосновались здесь с 90-х годов. Главная проблема с иммигрантами, по мнению Ом Боло, состоит в том, что они здесь на время: «Они приезжают сюда за длинным рандом (денежная единица ЮАР. - Newsweek) и потом снова возвращаются домой. И поэтому они не тратят время на то, чтобы адаптироваться к нашей культуре и нашим правилам. Мы терпимы, но надо, чтобы нас уважали».

РОДИНА СВОБОДЫ

Ом Боло ведет нас от двора ко двору по пыльным улицам своего городка. Субботний полдень. Время всеобщего отдыха. На перекрестке двух проулков с гордым названием «Площадь Манделы» сидит одинокая торговка. Она только что выдала от щедрот 3-летнему малышу целый банан, и тот невозмутимо пытается его запихнуть целиком в рот. Рядом парень лет 19 с эйфорической улыбкой пялится в сторону гигантского пустыря. «Здесь у нас скоро будет футбольное поле», - то ли всерьез, то ли в мечтах говорит Ом Боло. Парень одобрительно, но нечленораздельно мычит и прикладывается к литровой бутылке пива. Клиптаун гуляет. Лишь у одного из домов вроде как царит деловое оживление. Трое теток и мужик сидят на земле и вяжут веники и метлы из тростника. Еще двое мужиков задумчиво следят за рабочим процессом. Один оперся на тачку, набитую пивными ящиками. Другой просто переступает с ноги на ногу.

Боло тащит меня через пустырь показывать вагончик-парикмахерскую. «Правительство должно что-то сделать для иммигрантов. Их становится все больше, а денег на пособия все меньше. Мы не против иностранцев, но власти должны думать, что делают», - пытается втолковать Ом. По его словам, источником насилия Алекс стал еще и потому, что там все поделено между различными преступными группировками. «Все началось с разборок между бандами, а потом уже переросло в общие погромы». Действительно, по сравнению с пьяным, но добродушным Клиптауном Алекс смотрится куда более напряженным и тяжелым местом.

НЕКУДА БЕЖАТЬ

«Это были не просто бандитские разборки. Это была целенаправленная акция. Дома, которые нельзя было трогать, помечали белыми крестами и писали “зулу”. И толпа знала, что там свои, и шла громить дальше», - говорит голландский журналист Брам Вермелен, который побывал во многих районах, где произошли беспорядки. - Это была “Хрустальная ночь”».

У зимбабвийца Цезаря, моего нового знакомого из лагеря беженцев, в Алексе был автосервис, приносил почти $40 000 в год - большие деньги. «Десять лет я жил здесь на птичьих правах, но год назад легализовал бизнес и стал платить налоги. Теперь потерял всё», - рассказывает Цезарь, пока мы медленно проезжаем в машине мимо его бывшего хозяйства. Старой вывески нет. Перед пустым автосервисом гора мусора. «Видите, они уже поставили новые ворота. Кто-то вот-вот его снова откроет», - со злостью комментирует Цезарь и просит прибавить газу. Выйти из машины и подойти к своему сервису он не рискует.

В лагере Цезарь - что-то вроде стихийного лидера. Он достает и раздает пищу, через него находят работу, он же собирает списки желающих вернуться к себе на родину. Из 240 человек отправиться ближайшим транспортом в Зимбабве или Мозамбик вызвались пока не больше 15. Остальные рассчитывают, что страсти поулягутся.

Так же рассуждал до недавних пор и зимбабвиец Том, у которого в Алексе остались жена-зулуска и четверо детей. В пятницу мы договорились вместе съездить к его семье на выходных. Однако в воскресенье при встрече в лагере Том показал мне забинтованное плечо. После нашего первого разговора он сам отправился к семье и получил пулю. «В гости» неожиданно нагрянул местный авторитет - зулус Мандоза. «Он стал требовать с меня деньги, я ему в ответ - он пользуется моим положением. Тут Мандоза как с катушек слетел и выстрелил в меня», - излагает свою версию произошедшего Том. Пострадавший демонстрирует мне расплющенный кусок свинца. Пуля прошла насквозь и застряла в стене. «Выстрелив, он сразу бросился к моему телевизору. А телевизор-то у меня здоровый - 70 сантиметров в диагонали. И пока у него были заняты руки, я вскочил с пола, схватил мой DVD-плеер и побежал в больницу», - довольно спокойно излагает Том. И радуется своей смекалке: «Телевизор-то старый, а эта вещь новая, я за нее еще по кредиту плачу…» - «А почему плеер, а не семью?» - «Так они их не тронут. Им ведь я нужен и телевизор», - объясняет Том. Оставив плеер в больнице на хранение, Том вернулся досыпать в семью. «Не побоялся, что пристрелят?» - «Так я же говорю - телевизор он забрал, а плеер я в больницу отнес», - в голосе Тома уже чувствуется недоумение по поводу моего занудства.

Том - молодой крепкий парень, прежде работал охранником. Вместе с ним в Алексе жил его брат Табани («Счастливчик»). Тоже охранник. «А чего вы бежали-то? Вас тут только в одном лагере две сотни здоровых мужиков?» - «А зачем драться? Я же сюда за деньгами приехал, а не убивать. Убивать, думаешь, легко?» - отвечает Табани. Вдвоем с братом они живут в палатке номер 36. На полу навалены спальники и одеяла. В картонных коробках валяются футболки, штаны, рулоны туалетной бумаги, две бутылки с маслом и несколько колод карт. По сравнению с трущобами Алекса условия жизни у беженцев - почти европейские.

БУДУЩЕЕ НА РАВНЫХ

«Умама литемба лекайо». «Мать - опора и надежда семьи». Эта маленькая табличка висит на стене в доме Лины Тинто. Попасть сюда непросто. От 15-й авеню Алекса отходит узкий проулок, завешанный стираным бельем. Сначала налево, потом направо, потом прямо, потом налево, потом сбиваешься со счету: в этом лабиринте нищеты нет ни номеров домов, ни почтовых адресов. Лина живет в самом конце трущобного туннеля. Ее лачуга из кирпичей, глины и кусков картона - не беднее прочих. При входе - кухня, которая на ночь превращается в спальню для 8 человек. Из кухни - две спальни, там ночуют еще 9 членов семьи. Лина с двумя младшими детьми обычно стелет себе на кухонном полу между большой кроватью и старым креслом, купленным ее покойной матушкой в середине 80-х. На кровати спят старшие сыновья. «Малышей надо класть на пол, иначе одеяла и матрасы замаешься стирать», - поясняет Лина. Не дом, а женский клуб: у Лины - 7 детей, у ее сестры Агнесс - пятеро, у племянницы Прешэс - трое. Агнесс - вдова, а Лину и ее племянницу Прешэс мужья бросили. «Ну, туда им и дорога, - Лина от своего мужа ничего кроме побоев не получала. - Когда беременная была, бил меня металлическим прутом, а сейчас детям чипсы приносит». Прешэс своего мужа не видела с тех пор, как он сбил ее машиной.

Лина и Прешэс подрабатывают, помогая соседям по хозяйству: «Белье постираем или посуду помоем. Вот и выходит в день рандов 50 ($4). Как раз чтобы мили-мили купить (так здесь называют продукты первой необходимости - молоко и маисовую муку. - Newsweek)». Они также получают от государства пособие на детей - по 200 ранд на ребенка. В общем, на кастрюлю фасоли, буханку хлеба и пачку чая хватает. Семья Тинто - представители коса, одного из 11 южноафриканских народов, чья языки признаны государственными. Нельсон Мандела и нынешний президент страны Табо Мбеки - тоже коса.

Во время беспорядков дом женщин не тронули. «Но это чистая случайность: когда громили, то погибли и пострадали не только иностранцы, но и южноафриканцы. Они просто грабили всех подряд. Может, в следующий раз и нам достанется», - разводит руками Лина. Ее племянница Прешэс говорит, что погромы разрушают главное - «чувство черной солидарности». «Зимбабвийцы и мозамбикцы были такими же бедными, как и мы, они так же страдали, как и мы. Мы, черные, должны помогать друг другу, но вместо этого бьем друг друга. Это добром не кончится». - «Так чего же Мандела вам не помог? Он ведь обещал вам светлое будущее, а вы как жили здесь, так и живете?» - «Ну да, обещал он, все обещал: дома, электричество, работу». - «Так значит, он виноват во всем?» - пытаюсь спровоцировать ее на ниспровержение кумира. «Да что вы?! - спохватываются в один голос и Лина, и Прешэс. - Он - герой. Просто без взятки сейчас никуда. Вот мать моя так и померла без нового дома. У вас нет пары тысяч на взятку? Мы бы дом тогда получили», - как бы между делом бросает она, продолжая помешивать фасоль в кастрюле.