Лев Усыскин: Летняя поездка к морю

Лев Усыскин

28 июля 1693 года, в пятницу, примерно в половине десятого утра жители Холмогор наблюдали, как от острова Куростава показалась вереница из семи больших стругов. Тотчас же по велению архиепископа Холмогорского и Важского Афанасия в соборной церкви ударили в главный колокол, и под этот нескончаемый благовест все холмогорские церковнослужители, одетые в пышные свои облачения направились торжественной процессией к пристани. Не отставали от них и все прочие: два стрелецких полка, выстроенные парадным строем от пристани до Богоявленских ворот, салютовали прибывающим из пушек и мушкетов.

Так холмогорцы встречали царя, впервые в истории ступившего на их, поморскую землю.

В самом деле, событие это было, на взгляд тогдашних русских людей, весьма необычное. Стоит для начала сказать, что цари на Руси, согласно заведенному порядку, вообще не злоупотребляли путешествиями. Все они, за исключением, пожалуй, лишь болезненно-непредсказуемого Ивана Грозного, покидали Москву и ближние к ней дворцовые села по двум только поводам: на богомолье или на войну. Причем в первом случае царские "походы" редко простирались дальше Троице-Сергиевого монастыря (сегодня – подмосковный город Сергиев Посад). Вторых же случаев было крайне мало: Россия хоть и воевала часто, но личного участия монарха эти войны обычно не требовали. Посылались воеводы.

Иных поводов для путешествия царского величества в России не находилось: творить царский суд на местах, проверять работу местного начальства, встречаться лично с монархами сопредельных стран считалось тогда чуть ли не унижением царского достоинства. Тем более немыслимо было уезжать далеко ради "потехи" (или, как мы сейчас говорим – туризма): все, что призвано было усладить цареву душу, должно было доставляться в Москву само.

Другой "необычностью" происходящего была, пожалуй, непосредственно персона царя – Петра Первого. "И академик, и герой, и мореплаватель, и плотник", вошедший в историю как великий реформатор, полководец, жесткий и эффективный руководитель, объявший своей мыслью и рукой едва ли не все стороны жизни подвластного государства, тогда, в 1693 годы, был, как ни странно, во многом еще иным совсем человеком.

Начать надо с того, что царем на Руси он был лишь младшим! Всего же царей было два: Петр и его старший единокровный брат – Иван. Иван, впрочем, был, как говорят, человеком ума слабого, каких-либо интересов к управлению страной не проявлял, и лишь послушно участвовал во многочисленных придворных и церковных церемониях. К тому же он часто болел и, в глазах окружающих, был "нежильцом". (Через три года, в начале 1696, он и в самом деле скончается, успев родить трех дочерей, одна из которых станет в 1730 году русской императрицей Анной Иоанновной и процарствует десять лет. Мы еще вспомним ее в связи с Холмогорами – но это будет уже другая история.)

Казалось бы, имея такого соправителя, Петр должен был крепко держать штурвал управления страной в своих могучих руках. Однако – не тут-то было! Сперва, в течение семи лет, страной управляла старшая сестра Ивана – царевна Софья и ее приближенные. Потом, после низложения ее в сентябре 1689 года, реальные рычаги управления перешли в руки родственников матери Петра – Натальи Кирилловны Нарышкиной. В основном это были, кстати сказать, люди малоодаренные, склочные и вороватые. Дорвавшись до власти, они спешили использовать ее для собственных корыстных целей. Петра, однако, в отличие от времени правления Софьи, никто теперь специально от дел не отваживал: молодой царь, женившийся, обзаведшийся сыном-наследником и перешагнувший в 1692 году двадцатилетие, мог, при желании, заняться любыми государственными вопросами. Распоряжения Петра выполнялись неукоснительно, на власть его никто теперь не претендовал – но вот как раз желания утруждать себя всерьез чем-либо из повседневной государственной рутины Петр и не обнаруживал.

Чему же юный царь посвящал тогда свое время, предоставляя зачастую брату Ивану единолично участвовать в придворных церемониях? Говоря кратко – учению и потехам.

К 1693 году уже были созданы "потешные" полки – Преображенский и Семеновский, сам царь вполне прилично понимал голландский язык, а среди его приближенных, собеседников и собутыльников заметную роль играли иноземцы: служившие в русской армии европейские офицеры и разного рода иностранные специалисты, населявшие Немецкую слободу на Яузе.

Самым же страстным увлечением царя стала тяга к мореплаванию. Вернее – просто тяга к плаванию по воде под парусом: ни о каком море пока еще речь не шла. Сам Петр много лет спустя в предисловии к Морскому уставу изложит историю этого своего увлечения, создавшего в конце концов российский флот. Знаем ее мы, впрочем, и по другим источникам, также вошедшим во все учебники и хрестоматии. И про обнаруженного в каком-то сарае "дедушку русского флота" – ботик английской постройки, подаренный в качестве иностранного сувенира отцу Петра и вскоре удаленный за ненадобностью с глаз долой. И про другой бесполезный на Руси сувенир: морской навигационный прибор – астролябию – привезенную князем Яковом Долгоруким из парижского посольства. Про тщетные сперва поиски человека, способного научить обращению с иноземной игрушкой. И про удачное окончание этих поисков – когда живущий в Немецкой слободе голландец Франц Тиммерман взялся обучить навигационной премудрости русского царя, а другие его соотечественники – привести ботик в пригодный для плавания вид. За этим последовали плавания по Яузе, где ботик то и дело утыкался в берег. Тогда раздосадованный Петр принялся искать для своих водных забав более подходящее место, и, наконец, остановился на Плещеевом озере под Переяславлем-Залесским. Здесь масштабы забавы изменились: на озере Петр принялся строить целую флотилию – галеры, яхты, даже малые фрегаты. Дело было не дешевое, и ради финансирования Переяславских забав жители окружающих местностей были обложены дополнительными весьма нешуточными налогами. Но и этот уровень взрослеющий Петр вскоре перерос. Вот, как сам он писал об этом впоследствии: "Но потом то озеро показалось мало; то ездил на Кубенское озеро; но оное ради мелкости не показалось. Того ради уже положил свое намерение прямо видеть море; о чем стал просить матери своей, дабы мне позволила; которая, хотя обычаем любви матерней в сей опасный путь многократно возбраняла, но потом, видя великое мое желание и неотменную охоту и, не хотя, позволила. И тако в 1693 году был у Города."

Итак, мы видим, что в ту, первую свою архангельскую поездку Петр отправился развлечения ради – посмотреть на море. Получив на это предварительно разрешение от горячо любимой им матери и пообещав ей, что сам он лично в открытое море выходить не будет.

Из Москвы царь выехал 4 июля. Сопровождало его около ста человек свиты, включая четыре десятка стрельцов при трех капитанах и десять "потешных" солдат с трубачом. Не забыли также священника с восемью певчими и двоих карл – Ермолая и Тимофея. Были возле Петра, само собой, и его любимцы: женевец Ф. Лефорт, организатор царских попоек и празднеств Н. Зотов, князь Ф. Ромодановский, которому еще предстоит возглавить тайную полицию Петра – знаменитый Преображенский приказ, дьяк Виниус, а также личный царский доктор Захарий Ван-дер-Гульст. Казалось бы – свита немалая. Однако, все оценивается в сравнении: отец Петра, царь Алексей Михайлович, в столь скромном сопровождении не поехал бы, наверное, даже из Кремля в подмосковное Измайлово!

Маршрут путешествия был выбран самый традиционный: сухим путем до Вологды, оттуда стругами по Сухоне до Устюга, а от Устюга по Двине – вниз. Этим же примерно путем, как мы знаем, доставлялись в Архангельск товары русского экспорта. С той лишь разницей, что, отправленные, как правило зимой, санным путем, они перегружались на склады в Вологде и Каргополе, где дожидались вскрытия рек.

До Вологды Петр ехал в богато убранной рессорной карете иностранной работы. Затем, уже пересев на карбас, царь распорядился везти карету с собой. В Архангельске эта карета будет подарена архиепископу Афанасию в благодарность за теплый прием. Не известно, сколь полезной оказалась она для перемещений Холмогорского владыки по дорогам местного образца. Он, похоже, вообще предпочитал передвигаться по своей огромной и малонаселенной епархии водою… В общем, не исключено, что царская карета в Холмогорах повторила в известном смысле судьбу "дедушки русского флота", осев на радость мышам в каком-нибудь дальнем сарае.

По принятому в те времена обычаю, главному местному начальнику полагалось встречать столь высоких гостей, выехав им навстречу. Так и случилось: двинский воевода А. А. Матвеев взошел на борт царского струга еще прежде Холмогор – едва караван миновал Орлецы. Затем, во все время царской поездки он, как и положено, сопровождал Петра, находясь от него поблизости. Петр, по-видимому, был вполне доволен деятельностью этого своего наместника, тем более, что Матвеев принадлежал к одному из наиболее верных царю семейств. Андрей Артамонович приходился родным сыном Артамону Матвееву, воспитателю царской матери, растерзанному стрельцами в Кремле во время бунта 1682 года. Произошло это прямо на глазах у мальчика-Петра, которому тогда не исполнилось еще и десяти лет.

Двинское воеводство считалось должностью непростой и ответственной, однако весьма хлебной. Назначали всегда на нее лично близких царю людей – как раз таких как окольничий Матвеев. Тем любопытнее, что одно из немногих принятых Петром в ходе поездки государственных решений как раз и состояло в смене двинского воеводы. Матвеев отзывался в Москву, надо думать – с повышением, а вместо него в холмогорскую воеводскую резиденцию вселялся стольник Ф. М. Апраксин. О смысле данной "рокировочки" мы поговорим чуть позже, сейчас же заметим, что и Апраксин приходился царю фактическим родственником: Федор Матвеевич являлся братом Марфы Апраксиной, вдовы другого старшего брата Петра – Федора, занимавшего московский трон с 1676 по 1682 годы.

Однако, до этой смены караула, состоявшейся 22 августа, еще почти месяц: 29 июля, на следующий день по прибытии в Холмогоры, Матвеев дает официальный обед в честь гостей, после чего под троекратные звуки орудийного и ружейного салюта царские струги отправились к городу Архангельскому.

Следующим, воскресным днем 30 июля ближе к одиннадцати часам утра царь прибыл в конечный пункт своего путешествия. Здесь также встречали его колокольным перезвоном, ружейным и пушечным салютом. Остановился царь ниже города, у Моисеева острова, где для него загодя был построен специальный дом. А кроме нового дома ждал Петра в Архангельске еще один крупный подарок – настоящая двенадцатипушечная яхта для морских путешествий, названная "Святой Петр". Построили ее здесь же, в Архангельске. Еще 16 марта по именному указу в распоряжение воеводы Матвеева прибыли из Москвы "…2 человека иноземцев карабельных мастеров, Петер Бас да Гербрант Янсен, да резного дела мастер Фрянс Иванов (то есть – Франц Янсен), да для переводу языка переводчик Петр Делорев, и русские люди, плотники, а велено им построить у Архангелского города яхта, которая б была к мореходному ходу годна, длиною в восемь сажен трех аршинах, и образцом, какова им, мастерам, приказана.." Лес для строительства и железо олонецкого завода были приобретены у иноземца Корнила Иевлева, веревки и канаты изготовили холмогорские мастера – Иван Бусинов с товарищами. Кузнечные работы, включая поковку якорей тоже выполнялись силами холмогорских мастеров. Внутренние покои (каюты) яхты расписывал "живописец Афанасий Трухменский с сыном". Так, соединенными усилиями русских и иноземных мастеров на восточном берегу Моисеева острова был построен первый корабль архангельского военного флота. Или, если угодно, вообще – первый русский военный морской корабль[1]! Обошлась, кстати сказать, царева яхта казне в 1043 рубля 21 алтын – весьма круглую сумму, если сравнивать ее с общим бюджетом Московского государства, едва ли превышавшем в те годы два миллиона рублей.

Но вернемся к "культурной программе" царственного туриста. В первоначальных планах Петра значилось посещение Соловецкого монастыря. Подобный вояж примирил бы до некоторой степени сторонников незыблемости традиций с экстравагантностью царевого путешествия: как-никак паломничество к святым местам, хоть и весьма далеким от Москвы… Да и сам по себе Петр видимо не прочь был опробовать свою яхту в плавании на Соловки – до тех пор, однако, пока более интересное предприятие не появилось в его поле зрения. 2 августа владыке Афанасию, готовившемуся сопровождать царя в поездке к соловецким монахам, было объявлено, что царь его от этой почетной обязанности освобождает. Сама же поездка на богомолье также откладывается до лучших времен. Вместо нее царь решил предпринять совсем иное путешествие. Узнав, что несколько голландских и английских купеческих кораблей, закончив погрузку, собираются возвращаться домой под конвоем голландского военного парусника, Петр решил непременно составить им компанию, проводив иностранцев в море. Тем самым, царь впервые в своей жизни получил бы возможность увидеть корабли в "деле" – настоящем морском плавании. Преосвященному Афанасию оставалось лишь благословить царя, поднеся ему хлеб и рыбу, и, под данный в его честь орудийный салют, покинуть борт "Святого Петра".

Снялись с якоря 4 августа. Из-за слабого ветра за день добрались лишь до Березового устья Двины. Затем ветер вовсе стих и весь день 5 августа пришлось простоять на якоре. Дальше двинулись лишь на следующий день, когда в седьмом часу утра паруса смогли поймать южный ветер (шелоник по-поморски). И лишь тогда произошло, по сути, главное событие этого царского путешествия: Великий Государь Петр Алексеевич, повелитель многотысячеверстных необъятных просторов суши, впервые в жизни своей, а, кроме того, и первым среди русских царей собственными глазами увидел море!

Проводив иностранных купцов до Трех Островов у устья реки Поной, то есть – до выхода из Белого моря в Баренцево, Петр вернулся в Архангельск 10 августа. Где вскоре получил письмо от истосковавшейся матери: "Прошу у тебя, света своего, помилуй родшую тя, как тебе, радость моя, возможно, приезжай к нам не мешкав. Ей, свет мой, несносная моя печаль, что ты, радость, в дальнем таком пути". Петр, однако, домой пока не собирался: он решил дождаться прибытия в Архангельск каравана иностранных кораблей, уже три недели как вышедших из Амстердама. "А как оне будут, и я, искупя, что надабет, поеду тот час день и ночь…" – отвечал Наталье Кирилловне недостойный Петрушка. В общем, Петр оказался в сложном положении: мать беспокоилась все сильнее и сильнее, к тому же до нее не замедлила дойти и уличающая непослушного сына весть о "счастливом возвращении государя из морского плавания". Ждать же прихода кораблей можно было ой как долго – нередко целые купеческие караваны становились добычей пиратов либо переменчивости неверного морского счастья. В Архангельске, впрочем, было царю интересно и без этих, идущих из Амстердама гамбургских кораблей. Наступило Успенье – кульминация архангелогородского торжища, когда повсюду грузились товары: заморские из Голландии, Англии, Германии и Франции; русские, прибывающие в город на огромных барках. Город наполняли разноязыкие купцы и их агенты, заключались оптовые сделки и тут же отмечали их успешное завершение… Воистину, для молодого царя, которому до всего было дело, это стало настоящей школой: школой экономики или, скорее, экономической географии.

Не прекращались и пиры: 19 августа А. А. Матвеев давал прощальный обед по случаю окончания своего воеводства, а уже 30 августа давал обед новый двинский воевода – Ф. М. Апраксин. Не исключено, что на решение царя о смене воеводы повлияло его намерение расширить свой архангельский флот. Царь приказал построить на Соломбальской верфи пусть небольшой, но вполне настоящий фрегат – 24 пушечный "Святой апостол Павел". Понятно, что надзирать за судостроительными работами должен был кто-то из ближайших соратников молодого царя, участник его игр на Плещеевом озере, ориентирующийся в петровых затеях с полуслова. Апраксин для этой роли вполне подходил – так, по крайней мере, Петру тогда казалось. Кстати, помимо "Святого Павла" новорожденную эскадру должен был усилить еще один 40-пушечный фрегат, постройку которого заказали в Амстердаме. Позже, в январе 1694 года, для этой цели переведут 40000 талеров (примерно 24000 рублей по тогдашнему обменному курсу) знаменитому амстердамскому бургомистру Витзену – человеку весьма авторитетному как в деловых, так и в научных кругах Голландии, интересовавшемуся Россией и даже побывавшему в Москве в 1664 году. Отвечал за данный проект, наверное, самый близкий царю (после матери) человек – Франц Лефорт. Последний имел очень крепкие и разносторонние связи с Голландией еще со времен своей боевой юности: девятнадцатилетний женевец некогда воевал там вместе с голландскими войсками против французов Людовика XIV. (Именно Лефорту уже тогда, в августе 1693, влюбившийся в море Петр поручил организацию следующей своей поездки в Архангельск, намеченной на ближайшую весну.)

Потом были празднования Новолетия – 1 сентября по тогдашнему русскому календарю. Опять пиры, опять стрельба из пушек и фейерверки, новые визиты со взаимными поздравлениями. А уже 3 сентября начались сборы в Москву – гамбургские корабли, похоже, исчезли напрочь. 6 числа владыка Афанасий давал, как думалось, прощальный обед, на который царь приплыл в "немецком шняке". И вдруг 10 сентября те самые гамбургцы неожиданно пришли – в связи с чем отбытие царя в Москву отложили более чем на неделю. Несколько дней Петр осматривал прибывшие корабли и их грузы, щедро одаривал капитанов и матросов. Лефорт даже устроил специальный праздник в их честь. Наконец, 17 сентября царь и архиепископ попрощались окончательно. История донесла до нас забавную деталь, характеризующую до некоторой степени темперамент царя. Так, отслушав прощальную обедню, Петр пошел к своему шняку, садясь в который, предложил Афанасию составить компанию. Преосвященный согласился и шняк поплыл к Моисееву острову. Однако по дороге царь увидел в реке белугу. Решив поохотиться за ней, он пересел в маленькую шлюпку и, не обращая внимание на удивленных попутчиков, довольно долго гонялся за рыбой.

А 19 сентября, во вторник, под пушечную пальбу царский дощаник и три вологодских карбаса с сопровождающими лицами двинулись в обратный путь – к богохранимому граду Москве.

[1] Если не считать построенного в 1667-1670 годах на Волге корабля "Орел", который, однако, так и не смог выйти в Каспийское море.

См. также:

• Лев Усыскин. Реалность для монарха
• Лев Усыскин. Многотиражные куранты.
• Лев Усыскин. Рожденный на сладкое
• Лев Усыскин. Первая заслуга Петра Первого
• Лев Усыскин.Excel для Петра I
• Лев Усыскин. В истории всегда есть место анекдоту
• Лев Усыскин. Окнище в Европищу
• Лев Усыскин. Страна торжествующего чадолюбия