Может ли ультраправый почвенник получить премию Кандинского?

В шорт-листе премии Кандинского обнаружен художник Беляев-Гинтовт, известный своими державными политическими взглядами. OPENSPACE.RU не знает, что и думать

© Алексей Беляев-Гинтовт Перейти в фотогалерею материала › Всего фото: 9 Со взглядами художника Алексея Беляева-Гинтовта можно ознакомиться на его сайте, где имеется среди прочего раздел «Наши и Ненаши». К Нашим относятся философ Александр Дугин, Евразийский Союз Молодежи (Беляев-Гинтовт — его член), газета «Завтра», журнал «АртХроника», православный сайт «Русское небо» и патриотический patriotica.ru. ФСБ в списке «наших» нет, но так одно время называлась группа самого Беляева-Гинтовта (c Андреем Молодкиным и Глебом Косоруковым), чем он хотел подчеркнуть свою готовность сотрудничать. «Впервые за свою сознательную жизнь я почти во всем согласен с политикой, проводимой в моей стране, и у меня нет желания сопротивляться и держать фигу в кармане. Напротив, я готов прийти на помощь госструктурам», — пишет Беляев.

Давняя интуиция Беляева «Война — это оптимальное, наиболее сильное проявление человеческих отношений» недавно получила субъективное подтверждение во время его поездки в Цхинвали по приглашению президента Кокойты. Напоследок две цитаты из интервью Беляева:

Ознакомившись с этим материалом, OPENSPACE.RU на время потерял чувство юмора и задумался, а не случится ли так, что художник Беляев пожертвует полученную премию на какую-нибудь фашистскую партию, — и спросил критиков и кураторов, каково их отношение к включению такого художника в шорт-лист премии Кандинского. Вопросы задавала ЕКАТЕРИНА ДЁГОТЬ. © Алексей Беляев-Гинтовт Александр Боровский, заведующий отделом новейших течений Государственного Русского музея, член жюри премии Кандинского

— Я отрицательно отношусь к этому решению. Я считаю, что панэстетическое отношение к своей профессии, воспитанное в 90-е годы, не дает нам видеть очевидное. Беляев вполне откровенно говорит о себе как о противнике современного искусства в идеологическом смысле (см. здесь), он сторонник восстановления государственного большого стиля, тоталитарного неоакадемизма, слегка подправленного в коммерческом духе. Он также сторонник ультраправых националистических политических идей. Я считаю, что премия имени Кандинского такому человеку присуждена быть не может. Я считаю, что ему следовало бы дать премию имени Лени Рифеншталь.

Ирина Кулик, критик

— Меня заинтересовало, что решение жюри выделило три различные идеологии современной России: победили, условно говоря, фашист, коммунист и антикоммунист (Алексей Беляев-Гинтовт, Дмитрий Гутов и Борис Орлов. — OS). Три разные версии. Но все они так или иначе высказываются на темы советского прошлого, имперского прошлого… И в этой троице Беляев просто нужен, без него она неполна. Это очень местный, внутренний какой-то выбор — в отличие от того, что было в прошлый раз, где вся троица была чисто международная по всему языку: Осмоловский с его новыми работами, АЕС, Альберт... Сейчас троица очень почвенническая, даже Гутов, хотя он и наиболее интернациональный тут из всех. И это все неудивительно, потому что, насколько мне известно, председатель жюри Жан-Юбер Мартен заболел и вообще не приезжал.

Иосиф Бакштейн, комиссар Московской биеннале современного искусства

— Меня удивило, что жюри выделило работу столь ангажированного художника, причем ангажированного на ультраправом фланге. Это неизбежно придает решению жюри в целом политический оттенок, чего они, возможно, и не имели в виду. Мне брутальная эстетика Гинтовта не близка, но дело не в этом — безусловно, его высказывания представляют собой апологию самых мрачных страниц российской истории. И ирония здесь не просматривается. Мой опыт наблюдения за художественным процессом говорит о том, что при такой политической ориентации эстетическая составляющая страдает. Я должен сказать, что современное русское искусство традиционно придерживается политической ориентации на левом фланге. И оно всегда гуманистически ориентировано. Чего нет в этом случае. Можно, конечно, рассматривать его слова как экстравагантный художественный жест, но такого рода действия наносят ущерб репутации художника, а решение жюри может быть истолковано как солидарность с его позициями.

Андрей Ковалев, критик

— Я это воспринял с глубоким удовлетворением. Тайное, что называется, стало явным. Стремительная фашизация правящего класса стала очевидной. Очень все похоже на 1933 год в Германии. Карты раскрылись, и раскрылись они на нашей территории — территории современного искусства. Потому что всякие глобальные вещи делаются часто сначала среди нас, убогоньких, на нашем скромном рынке. А вот потом… Получается как бы уже можно!

© Алексей Беляев-Гинтовт Поэтому, должен сказать, я писал про Беляева прежде несколько снисходительно, а вот теперь мне все страшнее и страшнее. То, что казалось шуткой (пусть не невинной, но острой), фашизоидной игрой (как это было лет восемь назад), становится реальностью. Потому что все дело в контексте. Реальность начинает выстраиваться по схеме, нарисованной художником, и тут у него два пути: в ужасе бежать или восхвалять свою прозорливость.

Особенно мне интересно то, что выдвинут Беляев самой богатой московской галереей — галереей «Триумф», которая отражает эстетические и политические интересы правящего класса. Причем в эстетической области все это проявляется более откровенно. Олигарх не выйдет на трибуну и не скажет того, что сказано в беляевских работах. Но в искусстве якобы свобода.

Анатолий Осмоловский, лауреат премии Кандинского-2007

— У меня нет проблем с политическими взглядами художника. Они могут быть любыми. Просто за взгляды надо отвечать перед гражданским обществом, а за эстетику — перед художественным сообществом. Эзра Паунд за свой фашизм сидел в тюрьме. И это правильно. Человек с фашистскими взглядами может получить премию за свое искусство и сидеть в тюрьме. Но в случае с Беляевым-Гинтовтом просто нет художественного результата. Удивительно, как он вообще куда-то попал.

© Алексей Беляев-Гинтовт На мой взгляд, скандальность попадания Гинтовта в шорт-лист связана отнюдь не с его политическими воззрениями — откровенно инфантильными и старомодными, — а с его художественной продукцией. Эстетическая форма, с которой пытается работать Гинтовт, — это смесь наивного модернизма и низкопробного агитпропа, не позволяющих в полной мере отнести ее собственно к искусству. Все это казалось вполне очевидным вплоть до знаменательного выбора жюри. Но нет худа без добра. Актуализация этой «эстетики» — хороший политический симптом современной России, или, вернее, эстетических воззрений ее художественной критики.