Где же ты, моя Сулико?

Почему-то вдруг вспомнил. Когда-то я состоял в приятельстве с одной сильно пожилой дамой из "бывших", то есть из старомосковской дворянской семьи.

Вообще в годы моей юности таких милых старорежимных московских старушек было довольно много. Все они, как правило, тихо доживали в коммуналках в районе Бронных улиц, Арбата, Пречистенки, Неглинной, Сретенки, Покровки. Их можно было видеть на бульварах и в скверах, а также в булочных, в молочных и овощных магазинчиках, в приемных пунктах химчистки, в районных библиотеках. Они были узнаваемы по какой-то особой осанке, по манере речи, по стареньким, но элегантным шляпкам, вытертым сумочкам, оплешивевшим муфтам. Они были приветливы и терпимы к чужим слабостям, что и служило во все времена несомненным признаком породы. А некоторые из них были даже и словоохотливы, что меня, любопытного юношу, стремившегося уцепиться хотя бы за мизерный обломок той затопленной Атлантиды, которая звалась Серебряным веком, очень вдохновляло. Они легко и доверчиво шли на знакомства с молодежью, жизнь, интересы и ценности которой, видимо, интриговали в свою очередь и их. В те годы даже мимолетно брошенная цитата из, допустим, Гумилева служила безотказным паролем, пропуском в их заветный затерянный мир.

Они довольно туманно вспоминали о послереволюционном периоде своей жизни, отделываясь полунамеками о сгинувшем в пекле гражданской войны женихе, о покойном муже "без права переписки", о своих собственных мытарствах - ссылках, а то и лагерях. Но охотно и подробно с разной степенью достоверности рассказывали о детстве и ранней юности. Не без кокетства упоминали о девичьих флиртах и увлечениях. В этих рассказах мелькали в числе прочих и очень даже прославленные имена. В соответствии с распространенным в те годы московским мифом из всех многочисленных объектов этих романтических приключений с наибольшей почему-то частотой упоминались два имени - Рахманинов и Станиславский. Прямо как сговорились.

Они были, повторяю, милы и приветливы, но и капризны необычайно. В магазине "Диета" на Арбате они буквально не давали спуску издерганным очередями и дефицитом продавщицам, требуя от них "сто граммов ветчины и попостнее, пожалуйста". "Да где же я вам возьму попостнее? - праведно возмущалась продавщица. - Что вот тут лежит, тем вот и торгую!" "А вы уж поищите, сделайте милость", - мягко, но твердо настаивала старушка. И та находила-таки, после чего долго ворчала и укоризненно качала головой.

А та дама, про которую я вспомнил, была женщиной и вовсе необыкновенной. Десять лет лагеря и семь лет ссылки. Зимой ежедневно - лет до восьмидесяти пяти - коньки в авоську и на замерзшие Патриаршие пруды. Летом, весной и осенью - лет до девяноста - долгие гуляния по всему Бульварному кольцу. Сухая и легкая, она ходила стремительно, как будто под парусом, - угнаться за ней было не так просто.

В ее рассказах никаких Станиславских с Рахманиновыми не было. Там были другие. Например, Мандельштам, который "всегда забегал к нам во Вспольный (а мы с покойной сестрой жили тогда в первом этаже), когда ему вдруг приспичивало по-маленькому". В это почему-то верилось.

В ее повседневной речи старорежимная институтская церемонность переплеталась, что было вполне объяснимо и, между прочим, по-своему изящно, с лагерными словечками. "В лагере я затеяла сочинять поэму, - рассказывала она, - и даже половину написала. Но все пропало". "Почему же пропало, - спрашивали ее, - начальство отняло?" "Да нет, - просто отвечала она, - блатари, падлы, растащили все на подтирку. Да, в общем-то, и не жалко: поэмка-то, если быть совсем откровенной, была то еще фуфло".

А еще она рассказывала, как в лагере два раза в год, на Седьмое ноября и на Первое мая, зэкам выдавали по крошечному кубику сливочного масла. "Мы в отличие от всех прочих масло не ели", - говорила она. "Мы - это кто?" - "Ну, мы... Ну, вы понимаете..." Слово "дворянка" применительно к себе самой она старалась употреблять как можно реже, видимо, из чувства природного демократизма. "Мы масло не ели. Мы им смазывали руки". Позже этот, видимо, ставший бродячим сюжет про масло мне приходилось читать в чьих-то еще лагерных воспоминаниях и даже, кажется, не один раз, но услышал я его впервые именно от нее.

Однажды она сказала: "Хрущеву я прощаю многое за то, что он освободил миллионы из лагерей. Меня в том числе. Ему это, конечно же, зачтется. А еще мы с ним сходимся в двух вещах". - "Это в каких же?" - "Я тоже, как и он, терпеть не могу абстрактную живопись и тоже обожаю кукурузу, причем во всех видах".

Внутреннее стремление и постоянная готовность найти хоть что-то общее, пусть и максимально поверхностное, между собой и любым другим человеком, даже если этот человек предельно далек от тебя по духу, найти в каждом, даже и в отпетом моральном уроде, даже и в кровавом преступнике, хоть что-то человеческое меня не очень удивило. Она была человеком по-настоящему верующим, и лишь это обстоятельство, по ее собственному убеждению, помогло ей пережить ВСЕ ЭТО без особой деформации внутренней душевной структуры.

Но по юношескому своему безжалостному коварству я все же не удержался и спросил: "А со Сталиным у вас тоже есть что-нибудь общее?" "Вот с ним - нет", - сказала она твердо и заметно потемнела лицом. Но, подумав, все же прибавила: "Хотя почему же? Я, как и он, очень люблю песню "Сулико".

Она жила очень долго. Когда ей исполнилось 95 лет, она сказала: "Не хотелось бы дожить до ста". - "Почему же? Это же интересно". - "Ничего интересного. "Столетняя старуха" - это, согласитесь, звучит совершенно омерзительно". Она и не дожила до ста - умерла то ли двумя, то ли тремя месяцами раньше.