Непрочитанный доклад Зорькина

Освободительные реформы и правовая модернизация России

Доклад, подготовленный для научно-практической конференции «Великие реформы и модернизация России»

В истории каждого государства есть ключевые для народной памяти даты. Для России одной из них является 3 марта 1861 г. В этот день Александр II, получивший от российского общества почетное именование «Освободитель», подписал Манифест о даровании крепостным прав состояния свободных сельских обывателей.

Манифест положил начало широкомасштабной модернизации всей системы общественных отношений в России. Главная цель Манифеста выражена в его заключительной фразе. Царь-освободитель, обращаясь к народу, призывает народ просить Божия благословения – на что? На свободный – именно свободный! – труд как залог домашнего благополучия каждого человека и блага общественного.

Заключительная фраза в манифестах, призванных изменять жизнь народную, всегда имеет особое значение. В заключительной фразе обсуждаемого нами здесь судьбоносного Манифеста «свободный труд» сопрягается не только с «благополучием каждого человека», но и с «благом общественным». Это триединство: «свободный труд и свобода вообще» – «личное благополучие» – и «общественное благо» – и поныне является важнейшим ориентиром для нас всех. А в 1861 году указание на подобное триединство было воспринято с подлинным ликованием.

Кто-то скажет: «Стоит ли придавать такое значение словам?» Тому, кто так скажет, стоило бы напомнить, что «в начале было Слово». И добавить, что всегда, покуда есть человечество, и человечество алчет блага, а значит, и преобразований, к этому благу ведущих, – в начале будет Слово. Оно и только оно.

Но не зря ведь сказано, что «Слово было в начале». То есть, что за словом нечто последовало. Если за словом не следуют дела – слово и впрямь мало что значит. Последовали ли дела за тем великим словом, которое содержалось в Манифесте? Да, безусловно.

За Манифестом последовала широкая серия либеральных реформ. Из них судебная была самой кардинальной. Именно благодаря последовавшей за Манифестом судебной реформе в суды пришли равенство сторон, господство закона, а значит, и подлинное стремление к правосудию.

Но ведь были и другие реформы, последовавшие за великим словом царя-освободителя. Земская реформа. Реформа городская. Военная реформа. Реформа образовательная.

Эти великие реформы 60 – 70-х годов XIX века стали крупнейшим прорывом от несвободы к свободе в ключевых сферах общественной жизни России.

Но почему же тогда эпоха великих реформ сменилась эпохой контрреформ? Почему было упущено драгоценное историческое время? Почему в очередной раз захлопнулось «окно возможностей»? Почему в очередной раз не свершился долгожданный переход к свободе? Почему вместо такого перехода началось блуждание по лабиринту смуты и несвободы?

Споры о причинах тогдашних неудач продолжаются и поныне.

Была ли главной причиной внутренняя противоречивость основной – крестьянской – реформы, пытавшейся сочетать несочетаемое: дарование свободы и сохранение зависимости? Или же причиной была неготовность к преобразованиям основных слоев общества, чье правовое сознание было деформировано веками крепостного рабства?

Только ли косностью следует объяснять послереформенную ностальгию крестьянства по дореформенным временам? Или же реформаторы, стремясь, конечно же, к великому благу, чего-то не учли, наступили, образно говоря, на какие-то исторических грабли? Какие? Как обнаружить, в чем суть их тогдашней ошибки? Ибо если они хотели, чтобы страна прорвалась к свободе, а страна к ней не прорвалась, то мы просто не имеем права не обсуждать их ошибки. Отдавая дань и благородству их помыслов, и историческому масштабу совершенных ими деяний.

Мы знаем, что крестьяне после реформы нередко сожалели о старом времени, когда, по их словам, обращенным к помещикам, «мы были ваши, а вы – наши». Имеем ли мы право называть подобную ностальгию рабской? Рассуждать об идиотизме крестьянской жизни и всем том, что этот идиотизм порождает?

Даже если бы все было именно так (а я уверен, что это не так), все равно ответственность за срыв реформ лежит на реформаторах. Она по определению всегда лежит только на них. Ибо, дерзая изменить народную жизнь, они должны учитывать реальность этой жизни. Недоучет реальности всегда чреват губительными последствиями.

Да, косность, застой – морально недопустимы и политически губительны. Но и реформаторский романтизм – ничем не лучше. Тем более, что каждый порыв реформаторского романтизма всегда сменяется судорогой контрреформаторской косности.

Но разве сопротивление крестьян великим преобразованиям являлось только синдромом рабства и архаической дикости? Убежден, что такой вердикт был бы крайне несправедлив с моральной и ценностной точки зрения. А будучи несправедливым – оказался бы и политически вредным.

Народ не хотел разрушения сложившихся коллективистских форм. Он инстинктивно понимал, что разрушение этих форм окончательно разорвет его связи с собственной элитой. Конечно, народ стремился освободиться от несвободы, связанной с определенными формами коллективизма, воспевать которые я вовсе не собираюсь. Но народ одновременно с этим не хотел освобождаться от коллективизма вообще. Понимая, что такое освобождение может обернуться вскоре качественно новыми формами порабощения.

Это очень тонко подметил и точно выразил в свое время Николай Алексеевич Некрасов:

«Распалась цепь великая,

Распалась и ударила.

Одним концом – по барину,

Другим – по мужику».

Как мы видим, народ был в чем-то прав. Ведь, к сожалению, великие реформы того времени – а они и впрямь были великими – не только не смогли преодолеть, но отчасти и углубили взаимное отчуждение широких народных масс – и социальной элиты, власти, государства в целом.

И именно это отчуждение власти от народа, государства от общества – сыграло решающую роль в торможении модернизационных реформ, на которые возлагали такие большие надежды просвещенные слои России во второй половине XIXвека. Модернизация, в том числе и правовая модернизация, была отторгнута этим отчуждением широчайших социальных групп и от ее целей, и от ее средств.

Хотелось бы еще раз подчеркнуть, что сегодня, когда страна вновь стоит перед вызовом острейшей необходимости ускоренной модернизации, нам особенно важно понять причины провала освободительных реформ XIX века. Впечатляющие успехи которых очень скоро (по историческим меркам) были смыты волной террора и революций. Ведь незнание (или, что то же самое, непонимание) своей истории чревато повторением прежних ошибок.

В любом случае, недопустимо искать в неудачах модернизационных усилий России роковую предопределенность. И утверждать, что на пути модернизации – непреодолимое препятствие в виде порочности, которая сродни первородному греху. И носит то ли фундаментально-исторический, то ли фундаментально-культурный, то ли иной, еще более фундаментальный, характер. Ведь именно этим сейчас, увы, балуются люди, называющие почему-то себя либералами. Хотелось бы напомнить им, сколь долгим и мучительным был западный путь к справедливой и эффективной правовой системе. Как долго там отлаживали правовые системы, приспосабливая их к исторической специфике, традиции и культуре. И сколько неудач и разворотов вспять было на их пути.

Думается, что помимо таких – обязательных, но банальных – напоминаний, стоит поговорить и о гораздо более серьезных вещах. Вспомнить, например, что, начиная с раннего Средневековья, основой и источником права являлся синтез глубоко укорененной в обществе системы религиозных моральных норм – и всеобъемлющего обоснования этой системы норм в религиозной этике.

Именно обеспечению этого синтеза были посвящены изыскания отцов церкви, начиная с Иоанна Златоуста, Блаженного Августина, Фомы Аквината, и далее множества их последователей в католицизме, протестантизме, православии.

Произошедшая в XIX веке, начиная с кодекса Наполеона, формальная секуляризация правовых систем – в своем фундаменте, как блестяще показал, например, Макс Вебер[1], имела все ту же совокупность массовых моральных норм. Включавшую как индивидуальные «санкции совести», так и социальные «санкции общества» за их нарушение. И лишь затем и на этой основе – законодательные санкции сильного и эффективного государства, которые и моральный индивид, и моральное общество признавали справедливыми.

Но для того, чтобы эта система оснований права приобрела устойчивость и дееспособность, нужны были базовые условия, которые надо и выявить, и обсудить.

Первое всенепременнейшее условие – наличие в обществе устойчивого социального ядра из активных людей, обладающих устойчивой системой моральных ценностей, заинтересованных в свободном развитии своего творческого потенциала и способных отстаивать свободу вопреки стремлениям элит, всегда поддающихся искушению выстраивать правовую систему «под себя».

Второе, столь же существенное, условие, – наличие сильной (и именно сильной!) демократической государственной власти. Которая только лишь и может обеспечить важнейшие предпосылки справедливого правоприменения.

Итак, в системе оснований права – двуединство устойчивого в своих нравственных ценностях и заинтересованного в свободном развитии гражданского общества, с одной стороны, и сильного демократического государства, с другой.

Выдающиеся российские политические и религиозные мыслители, анализируя опыт «великих реформ», уверенно шли к пониманию необходимости этого двуединства.

Именно в этом русле лежит, в частности, концепция «охранительного либерализма», выдвинутая Борисом Николаевичем Чичериным[2]. Суть этой концепции, предложенной им в качестве идейной основы либеральных преобразований, он выразил формулой: «Либеральные меры и сильная власть». И уточнил: «либеральные меры, предоставляющие обществу самостоятельную деятельность, обеспечивающие права и личность граждан» и «сильная власть, блюстительница государственного единства, связующая и сдерживающая общество, охраняющая порядок, строго надзирающая за исполнением законов... разумная сила, которая сумеет отстоять общественные интересы против напора анархических стихий и против воплей реакционных партий».

Но нельзя забывать, что эту формулу Чичерина очень содержательно дополнили такие русские религиозные мыслители, как, например, Алексей Степанович Хомяков. В своей «этике соборного добра» доказывающий недостижимость личного совершенства, но возможность «соборного спасения». А также Владимир Сергеевич Соловьев, разработавший учение о «всеобщей организации нравственности»[3]. Они подчеркивали, что необходимым и важнейшим условием создания свободного морального общества является организация процесса нравственного воспитания масс.

Если под этим углом зрения оценивать реформы Александра II, то можно, видимо, сказать, что им не хватило не только либерализма и властной силы, но и этого самого нравственного воспитания масс.

Опять-таки, историки и социологи спорят, в какой мере это шло от деформаций массовой морали, связанных с долгой историей крепостного рабства, а в какой – от ослабления нравственно-водительской роли Церкви. И какие именно слагаемые российской социальной данности и ошибок власти привели в конечном итоге к катастрофе Империи и победе большевиков.

Однако нельзя не заметить, что большевики, после недолгих попыток ниспровержения «феодально-буржуазной морали», построив совсем не либеральное и вполне свирепое государство, очень активно занялись вопросом нравственного воспитания масс. Причем во многом обращаясь как раз к тем массовым моральным нормам, которые были укоренены в религиозном сознании народов СССР.

Не случайно во время Великой Отечественной войны некоторые фашистские офицеры с изумлением записывали в своих дневниках, что и невероятное упорство сопротивления советских войск, и поведение большинства населения на оккупированных территориях, – свидетельствуют, вопреки утверждениям геббельсовской пропаганды, о наличии у этих «непонятных русских» высоких и устойчивых моральных принципов. И не случайно обнародованный в 1961 г. «моральный кодекс строителя коммунизма» содержал ряд неявных адресаций к «Десяти Заповедям».

Процессы перестройки и последовавших рыночных реформ в новой постсоветской России более всего затронули отношения собственности и политических прав, а также связанные с ними правовые институты. Однако полученные обществом невиданные ранее политические и экономические свободы стали для подавляющей части общества далеко не только «глотком свежего воздуха».

«Сбрасывание с корабля современности», вместе со всем наследием советской эпохи, заодно и всего комплекса якобы «советских» моральных норм, – оказалось не менее глубоким, чем это почти столетие назад делали большевики. И самое здесь тревожное – то, что война с этими, якобы советскими, нормами обернулась почти тотальным навязыванием норм эгоистичного индивидуализма, не ограниченного никакими взаимными социальными обязательствами.

Отчуждение масс от элит и власти, которое когда-то предопределило провал «великих реформ», в результате дополнилось еще более глубоким и всеохватным отчуждением, разрывающим на куски все ранее устойчивые социальные общности. То, что более двух веков назад удивляло великого философа права Иммануила Канта – «звездное небо над головой и моральный закон внутри нас» – перестало, как показывает бесстрастная социология, быть в постсоветской России сколько-нибудь значимым предметом массового внимания. «Моральный закон внутри нас», хоть как-то ограничивавший индивидуальный эгоизм в советскую эпоху, почти прекратил действовать. А новая система нравственных норм, способная удерживать еще только становящуюся социальность Новой России – увы, пока не сложилась.

При этом все мы сознаем, что Россия должна взять барьер полноценной модернизации. Понимаемой, прежде всего, как модернизация социально-нормативная, политическая и правовая – поскольку без них оказывается невозможна и модернизация технологическая и экономическая. А для этого, повторюсь, необходимо обеспечить двуединство действительно либерального – то есть свободного и морального – гражданского общества и сильного демократического государства.

С позиций такого подхода я и хотел бы поговорить об основных базовых условиях и направлениях правовой реформы как важнейшей составной части модернизационной стратегии страны на современном этапе ее развития.

Суть такой реформы я вижу в поиске оптимальной правовой модели сочетания либеральных мер и сильной власти. Т.е. системы мер, которые направлены на расширение свободы в разных сферах общественной жизни, и на реализацию власти, которая обеспечивает общественный порядок, необходимый для осуществления либеральных преобразований.

Еще раз отмечу, что сейчас, когда говорят о модернизации применительно к России, обычно имеют в виду прежде всего модернизацию технико-экономическую, направленную на преодоление нашего отставания от развитых стран и в перспективе позволяющую обеспечить достойный жизненный уровень наших граждан. Для страны, в которой значительная часть населения все еще находится за чертой бедности, такая стратегическая ориентация вполне понятна и обоснованна.

Однако я убежден, что без масштабной социально-нормативной трансформации общества, ориентированной на формирование социального ядра, состоящего из свободных индивидов как носителей устойчивых нравственных ценностей, и соответствующих этой трансформации правовых реформ – любые наши модернизационные усилия окажутся тщетными. Более того, именно социально-нормативную трансформацию и правовую реформы следует рассматривать как необходимые стартовые условия эффективного модернизационного процесса.

Должен подчеркнуть, что правовая реформа в таком ее контексте и понимании еще никогда не провозглашалась в российской истории. Все, что делалось у нас в разные исторические периоды, сводилось в основном к судебной реформе. Которая, хотя и является сердцевиной правовой реформы, но не охватывает всех ее сторон, связанных с регулированием социальной, политической и экономической жизни.

Вообще говоря, строгого и общепринятого научного понятия правовой реформы нет. Для меня правовая реформа, если говорить очень кратко, – это создание системных предпосылок для того, чтобы наша Россия, наконец, «взяла правовой барьер». То есть полностью состоялась как правовое, демократическое, социальное государство.

Иными словами, речь должна идти не просто о правовой реформе, а о правовой модернизации общественных отношений. Реформа – это преобразование формы того, что уже существует. Модернизация же предполагает еще и появление качественно новых идей, институтов и практик. В Евангелии сказано «Не вливают вина молодого в мехи ветхие». Те из великих российских реформ XIX в., при проведении которых следовали этой истине (военная и судебная), увенчались успехом в гораздо большей степени, чем те, при проведении которых пытались влить «молодое вино» свободы в «ветхие мехи» разного рода сословных перегородок, «временных повинностей», административной опеки и т.д., как это было при проведении земской и крестьянской реформ.

Именно с этого момента новизны, придающего правовой реформе характер правовой модернизации, я и хотел бы начать разговор о проблемах и задачах такой реформы.

В наши дни идея Б.Н.Чичерина о сочетании либеральных мер и сильной власти звучит очень актуально. Однако в современных условиях понятие «сильная власть» должно быть наполнено новым, отвечающим духу и специфике времени, содержанием.

Для Б.Н.Чичерина сильная власть – это твердая и последовательная воля государя, опирающаяся на просвещенную бюрократию, эффективные силовые структуры и относительно небольшую активную часть общества, готовую к свободному труду для собственного благополучия и общественной пользы. В современных же условиях сильная власть не может не опираться на широкую общественную поддержку.

Очевидно, что для России (с ее огромной территорией, сложным геополитическим положением, неразвитым гражданским обществом, несформированной партийной системой, отсутствием устойчивых демократических и правовых традиций и т.д.), находящейся к тому же на крутом переломе своей истории, необходима сильная президентская власть. И не менее очевидно, что для такой президентской власти необходима эффективная система сдержек и противовесов, включающая самостоятельный парламент, независимый суд, эффективно функционирующие исполнительные и правоохранительные органы. Только при этих условиях власть будет демократической, и только при этих условиях у нас есть шансы на успешную реализацию проектов модернизации.

Но эти условия – необходимые, но недостаточные. Повторю еще раз: сильная демократическая власть должна опираться на широкую общественную поддержку. Которая, в свою очередь, требует наличия общества, способного сформировать демократическую власть, а также сформулировать и выразить осознанную, консолидированную волю к модернизации.

В связи с этим стоит вспомнить название Манифеста Александра II – «О всемилостивейшем даровании крепостным людям прав состояния свободных сельских обывателей». В этих словах о «всемилостивейшем даровании» прав выражена вся неправовая суть взаимоотношений между властью и российским народом. Народ здесь предстает не как субъект правотворчества, а как объект монаршей милости, полностью отчужденный от правотворческого процесса. Однако история учит, чтомодернизационные реформы могут быть успешными лишь тогда, когда люди сами являются творцами своей жизни, а значит – в той или иной форме – и участниками правотворчества.

Только в этом случае они осознают свои нужды и интересы как часть bonum publicum – «общего блага». Блага, в достижении которого видели смысл существования государства древнегреческие философы, римские юристы, христианские учители, мыслители Просвещения и создатели современных государств – отцы-основатели США, создатель объединенной Германии и её первой реальной конституции «железный канцлер» Бисмарк, Наполеон Бонапарт, спаситель Франции и творец её нынешней конституционной системы генерал де Голль и т.д.

Для проведения такого рода реформ, т.е. реформ модернизационной направленности, нам необходимо восстановление массовой социальной (в том числе и социально-политической) субъектности. Люди должны ощутить для себя реальную общность социальных и государственных целей и интересов. А это в полной мере возможно только там, где граждане становятся активными участниками той борьбы за новое право, о которой еще в 1872 г. писал выдающийся немецкий правовед Рудольф фон Иеринг: «Жизнь права есть борьба… Все великие приобретения …отмену рабства, крепостного состояния, свободу… собственности,… вероисповедания и пр. – все это пришлось добывать… путем… борьбы». Борьбы с отжившими системами нормативного регулирования, социальными институтами и практиками, с отживающими свой срок интересами. Результатом этой борьбы стало становление конституционализма, конституционного строя, выкованное, выстраданное в борьбе за право.

Наша Россия вступила на путь правового развития, вовлекающего граждан в демократические процессы формирования и осуществления правовой политики государства, намного позже Западной Европы. А это значит, что у нас есть возможность учиться праву и демократии не только на своих ошибках, но и на чужом опыте.

И нам не надо этого стесняться. Россия – великая страна, которая внесла большой вклад в мировую культуру, в том числе – и в философию права (особенно в тех ее аспектах, где философия права соприкасается с нравственно-религиозной философией). Но практический опыт правовой жизни у нас невелик. Глобализация, властно втягивающая страну в орбиту своих процессов, ставит нас перед необходимостью быстро (очень, очень быстро!) пройти тот путь правового развития, который у стран Запада занял многие столетия.

Для этого мы, прежде всего, должны понять, с какими трудностями на этом пути сталкивался и сталкивается сам Запад, не раз балансировавший между «бюрократизацией» и «олигархизацией» демократии, с одной стороны, – и стихией популизма, с другой, и какие уроки он вынес из своего опыта правовой модернизации.

Если мы обратимся к современной западной политической философии и, в частности, к работам наиболее известного, пожалуй, из ныне живущих политических мыслителей, Юргена Хабермаса, то увидим, какое большое значение он придает, во-первых, привлечению к участию в политической жизни и в правотворческом процессе самых широких слоев гражданского общества и, во-вторых, – необходимости защитить свободу рядовых граждан в осознании и выражении ими своих интересов от давления со стороны административной и экономической систем, использующих мощные властные, финансовые и информационные ресурсы.

Хабермас развивает классическую либерально-демократическую идею о том, что закон существует лишь для того человека, который либо участвовал в его создании, либо согласился с ним. При этом Хабермас подчеркивает, ссылаясь на Жан-Жака Руссо, что для любого другого человека – это уже не закон, а заповедь или приказ[4].

В этой связи Хабермас говорит о необходимости такой организации законодательного процесса, когда решение большинства считается рационально мотивированным итогом дискуссии, в которой принимают участие все. Причем, под словом «все» он имеет в виду не только членов парламента, которые имеют возможность высказаться и (что не менее важно – быть услышанными, чтобы не оказаться в ситуации, которую он называет «гласность без слышимости»). Под словом «все» Хабермас имеет в виду всех граждан государства, каждый из которых, как носитель свободной разумной воли, в той или иной мере влияет (или имеет возможность влиять) на законодательный процесс, будучи участником широкого социально-политического дискурса.

Применительно к нашей ситуации это означает, что без формирования широкой сети структур гражданского общества – невозможно ввести законодательный процесс в правовое русло. Никакое совершенствование избирательного и парламентского законодательства – само по себе не станет достаточной гарантией правового качества принимаемых законов и последовательного законоисполнения.

При этом необходимо такое участие граждан в социально-политическом процессе, которое носило бы массовый характер, было бы живым, неформальным, осознанным, не подверженным манипулированию. Только в этом случае консенсус, достигнутый в ходе широкого социального дискурса, будет выражать ту общую волю, которая должна лежать в основе правового закона.

В этом смысле можно сказать, что право как форма свободы возможно лишь там, где люди не только адресатыдействующего права, но и творцы и защитники права, и в этом смысле – активные участники правовой политики. Там же, где люди – лишь объекты правовой политики, там вместо права как формы свободы людей действуют навязываемые им приказы отчужденной от них насильственной власти[5]. С этих позиций становятся более понятны глубинные причины провала российской правовой реформы XIX в., основанной на «всемилостивейшем даровании» прав.

Но здесь неизбежен вопрос: а в каком случае и в каком качестве люди становятся полноценными социально-политическими субъектами, и в том числе субъектами правотворчества?

Мировая история дает на этот вопрос однозначный (и очень болезненный для всей, в том числе западной, современности) ответ: в том случае, если эти люди составляют гражданское общество. О том, насколько болезненным является для западной современности этот ответ, говорят, например, исследования таких крупных современных социологов, как Пьер Бурдье и Зигмунт Бауман.

П.Бурдье, в частности, пишет, что «создание потребностей сегодня заменяет нормативное регулирование, реклама занимает место идеологической индоктринации, а соблазны заменяют надсмотр и принуждение»[6]. А З.Бауман, анализируя признаки нарастающего в западных обществах агрессивного индивидуалистического эгоизма, с горечью отмечает: «Поскольку сутью всякой морали является ответственность, которую люди берут на себя за человечность других, то именно она должна стать мерилом этических стандартов общества… Будем откровенны: у нас нет веских рациональных причин считать себя «сторожами своих братьев», заботиться о них, да и вообще быть моральными… Только сама нравственность и может поддержать себя»[7].

Отсюда делается ясный вывод: социальная структура, состоящая из воинствующих индивидуалистов, лишенных общих нравственных оснований, не является полноценным гражданским обществом и не может быть ни субъектом политики, ни субъектом права. Ее «общий голос», даже будучи услышанным, представит собой не социальный консенсус, а какофонию противоречивых или даже взаимно-конфликтных эгоистических интересов.

Но в России в результате обрушения прежней социальной нормативности и мощного «ветра» зарубежных влияний, связанных с информационно-культурным открытием страны в условиях глобализации, аномия в социальной системе, видимо, даже глубже, чем на описываемом Бурдье и Бауманом Западе.

И это – одна из главных проблем, которые нам предстоит решать в ходе российской социально-нормативной и правовой модернизации.

Если с учетом всего сказанного попытаться сформулировать актуальные задачи широко понимаемой российской правовой модернизации, то можно выделить ее три основных направления:

1) социально-нормативной и правовой модернизацией российского общества;

2) модернизация системы права;

3) правовая модернизация государства.

При этом каждое направление существует не само по себе, а во взаимосвязи с другими.

1. Первое из трех основных направлений – социально-нормативная и правовая модернизация российского общества;

Под социально-нормативной и правовой модернизацией российского общества, как базовой составляющей российской модернизации, я пониманию следующее.

Это, во-первых, то самое нравственное воспитание масс, о котором говорили В.С.Соловьев и другие российские политические мыслители. Задача архисложная, требующая системного вовлечения в ее решение и государства, и школы, и семьи, и религиозных институтов, и всех (безусловно, существующих в стране) здоровых общественных сил, и – подчеркну особо – всей системы средств массовой информации. В первую очередь – телевидения.

Как это может быть организовано – отдельная непростая тема, которой я здесь касаться не буду. Подчеркну лишь, что такого рода нравственное воспитание невозможно без провозглашения и последовательного отстаивания системы духовно-моральных идеалов.

Не сомневаюсь, что этот мой тезис вызовет подозрения в намерении заняться созданием и утверждением очередной «государственной идеологии». Отвечу: я убежден, что в ходе борьбы с коммунистической идеологией у нас нечаянно вместе с водой выплеснули и ребенка. И сошлюсь например, на американское – глубоко идеологизированное – общество. В котором центральный идеал Америки как высоконравственного и устремленного в будущее общества, созидающего «Сияющий град на холме», активно, последовательно, настойчиво, иногда даже навязчиво внедряется в общество «с младых ногтей». И этот идеал и эта идеология оказываются одной из главных скреп, удерживающих это все более сложное общество в состоянии гражданственности и устойчивости.

И это, во-вторых, создание правовых условий для развития гражданского общества как системы независимых горизонтальных коммуникаций между людьми и их объединениями. Коммуникаций, формирующих такую общественную дискуссию по социально значимым проблемам, в рамках которой была бы обеспечена не только гласность, но и слышимость (если воспользоваться еще раз формулой Ю.Хабермаса).

При этом речь идет не только о том, что общество должно быть способно услышать (т.е. понять) позиции всех заинтересованных сторон, чтобы выработать разумный компромисс. Когда я говорю «слышимость», то имею в виду и то, что основные позиции общественного дискурса будут услышаны органами власти и учтены при принятии властных решений. Ведь только подобный учет и согласование на основе принципа справедливости всего спектра социальных позиций – способны снять всегда в той или иной мере возникающее отчуждение между властью и обществом. А значит, придать решениям органов власти характер движения к общему благу, то есть подлинно правовой характер.

Исходя из жесткой спрессованности исторического времени, отведенного России на формирование гражданского общества, надо признать, что нам не обойтись без активного участия государства в этом процессе. Однако очень важно, чтобы влияние государства не выходило за рамки создания правовых условий и стимулов для свободного развития гражданского общества, т.е. не стало бы использованием административного ресурса для манипулирования сознанием и поведением людей.

Решение задач модернизации требует стратегического согласия в обществе. Отсутствие такого согласия (что в той или иной мере неизбежно в условиях переходного периода и резко ослабленной социальной нормативности) порождает у государственной власти соблазн «продавить» тем или иным способом свое представление о целях развития страны и путях их достижения. Однако при таком подходе власть может вновь оторваться от общества, создать между собой и социальными массами непреодолимый разрыв отчуждения. А это в нынешних условиях чревато для власти огромным риском (в очередной раз в нашей истории!) утратить контроль над социальной и политической ситуацией в стране.

Еще один необходимый аспект конструктивного влияния государства на формирование гражданского общества связан с правовым просвещением, направленным на формирование конституционного правосознания и мировоззрения. Конституция – это генеральное соглашение между всеми социальными группами, включая власть, бизнес, общество в целом, о фундаментальных правилах, по которым живет страна (ведь в буквальном переводе Конституция означает устроение). Поэтому конституционное мироввоззрение, ориентированное на социальное согласие, – это еще один важный компонент идеологии (еще раз подчеркну, что не боюсь этого слова), способной объединить наше уже очень сильно расколотое общество.

Формирование конституционного мировоззрения необходимо всем слоям и группам российского общества. Однако следует особо отметить роль совершенствования юридического образования для повышения профессионального сознания юристов (и прежде всего – представителей судейского корпуса). При этом речь должна идти не только об овладении будущими юристами необходимым массивом фактических знаний, но и об освоении ими человекоцентричного правопонимания, положенного в основу российской Конституции.

2. Второе направление российской правовой модернизации - модернизация системы права. Она включает в себя, прежде всего, повышение правового качества принимаемого законодательства, в том числе – за счет более широкого использования интеллектуального потенциала существующих структур гражданского общества.

Решение этой задачи напрямую зависит от состояния общества и государства. На первый взгляд, может сложиться впечатление, что мы имеем дело с замкнутым кругом, когда один элемент системы нельзя исправить, не совершенствуя другой. Думаю, что это не так. Главное – верно найти то звено, ухватившись за которое, можно постепенно выправить всю ситуацию.

Таким звеном, по моему мнению, является создание правовых условий для повышения конструктивной социальной, политической, правотворческой активности широких слоев населения.

Первым (пусть небольшим, но вполне заметным по своим результатам) шагом на пути повышения правового качества законов могло бы стать совершенствование научного обеспечения правотворчества. Включая привлечение к работе над отдельными законопроектами и к выработке законодательной политики в целом широких слоев научной общественности, представляющих различные идейно-политические подходы, а также обеспечение максимальной открытости правотворческой деятельности. Думаю, что только в рамках сопровождающей этот процесс профессиональной научной дискуссии может быть выработан тот общий правовой дискурс, последовательное применение которого может дать существенное повышение качества правотворчества.

3. Третьим – но отнюдь не менее важным, чем первые два – направлением правовой российской модернизации являетсяправовая модернизация государства. Она должна быть ориентирована на все более полное воплощение в жизнь конституционных положений о том, что Российская Федерация – это правовое, демократическое, социальное государство. Рассмотрение этой колоссальной по своему масштабу и сложности задачи трудно уложить в рамки небольшого выступления. Поэтому остановлюсь коротко лишь на двух наиболее актуальных проблемах.

Речь идет о более полном осуществлении конституционных положений о независимости суда, а также о разработке и реализации системы мер по противодействию коррупции.

Прежде всего, я исхожу из того, что судебная власть в России действительно состоялась. В противном случае все разговоры о модернизации лишаются смысла.

Однако главная задача проводимой в стране судебной реформы – задача обеспечения реальной независимости судебной системы – все еще остается не решенной. Алексей Кудрин, выступая в феврале этого года на VIII Красноярском экономическом форуме, привел результаты недавнего опроса предпринимателей, проведенного по заказу РСПП в рамках изучения делового климата. Как показал опрос, 45% респондентов заявили, что в последние годы сталкивались с нарушением их прав со стороны органов власти, и лишь 8% – что сталкивались с проблемами со стороны криминалитета. Эти цифры говорят сами за себя.

Я не буду здесь рассуждать о причинах такого положения дел – они хорошо известны. Их преодоление возможно лишь в рамках комплексной реализации всех направлений правовой реформы, включающей в себя судебную реформу в качестве одного из аспектов. Перечислю лишь некоторые конкретные меры, принятие которых, на мой взгляд, стало бы важным шагом на пути решения проблемы.

Анализ опыта становления судебной системы России в постсоветский период позволяет в числе таких мер указать на:

1) Нахождение разумного баланса между административными полномочиями председателей судов по организации судопроизводства и недопустимостью их вмешательства в процесс рассмотрения дел судьями по существу (то есть полномочия председателей должны носить организационно-технический характер). В этой связи целесообразно, в частности, введение автоматической системы распределения дел между судьями в судах общей юрисдикции, как это сделано в арбитражных судах.

2) Разработка и последовательное внедрение (прежде всего, на уровне квалификационных коллегий судей) критериев привлечения судей к дисциплинарной ответственности, которые обеспечили бы надлежащий баланс между их независимостью и ответственностью. В этой связи я считаю целесообразным вернуться к вопросу о формировании специальных «квалификационных» судов, которые, будучи судебными органами, приняли бы на себя существенную часть функций квалификационных комиссий, прежде всего в части дисциплинарной ответственности. Целесообразно также установление иных, помимо существующих, видов дисциплинарных взысканий для судей (таких как понижение квалификационного класса судьи, лишение премии или понижение зарплаты на какой-либо период, а также вынесение решения о привлечении к дисциплинарной ответственности без наложения конкретного взыскания);

3) Недопустимость оценки квалификационными коллегиями качества выносимых судьями актов (в особенности, в отсутствие их негативной оценки вышестоящими судами). Кроме того, само по себе количество отмен судебных решений, вынесенных конкретным судьей, также не должно автоматически становиться основанием для лишения его полномочий.

4) Радикальное изменение подходов к регулированию сроков рассмотрения судами дел: сложившееся еще в советский период жесткое регулирование данных сроков в законе сопровождается дисциплинарными санкциями по отношениям к судьям за их нарушение. Соответственно, это порой вредит качеству рассмотрения дел и ставит судей в стрессовую ситуацию выбора между тщательным и всесторонним рассмотрением дела и соблюдением установленных законом сроков. Необходимо внедрение новых подходов к срокам рассмотрения дел, которые должны определяться, в том числе, и самим судьей с учетом особенностей конкретного дела, в приблизительных рамках, устанавливаемых законом. Первый шаг в этом направлении уже сделан – введение в российское право понятия «разумного срока» рассмотрения дел после принятия Закона «О компенсации за нарушение права на судопроизводства в разумный срок или права на исполнение судебных решений в разумный срок».

5) Преодоление обвинительно-карательного уклона в правосудии, порождаемого слишком тесной связью суда и органов следствия. Доля оправдательных приговоров в России сохраняется на уровне менее 1 % от общего числа (0,8%, по официальным данным Судебного департамента за 2010 год). В.М. Лебедев в недавнем выступлении называл другую цифру – 4%, однако это справедливо только для приговоров, выносимых судами субъектов (и, возможно, на эту цифру влияют оправдательные приговоры, выносимые судом присяжных). По судам других уровней статистика оправдательных приговоров составляет: 0,3% в районных судах и 1,5% у мировых судей (данные с официального сайта Судебного департамента). Таким образом, сохраняется автоматически-обвинительный уклон правосудия в уголовном судопроизводстве.

Что касается проблемы коррупции, то в последнее время многие эксперты охотно рассуждают о ее «системном характере», как бы освобождая себя таким образом от необходимости разработки конкретных мер по противодействию коррупционным проявлениям. Полагаю, что такой подход является неконструктивным. Надо начинать хотя бы с малого и, проявляя политическую волю, последовательно двигаться к цели.

Я бы выделил здесь следующие направления работы:

1) выполнение международно-правовых обязательств России в борьбе с коррупцией (последовательная реализация соответствующих конвенций);

2) разработка Концепции антикоррупционной политики;

3) разработка Концепции государственной службы;

4) доработка и принятие Федерального закона «Основы законодательства об антикоррупционной политике»;

5) определение места антикоррупционных мер в административной реформе, реформе правоохранительных органов и спецслужб;

6) совершенствование правовых мер борьбы с коррупцией в судебной системе.

Таким образом, на мой взгляд, здесь первоочередная задача состоит в том, чтобы выполнять соответствующие международные конвенции и взяться за приведение российского законодательства в соответствие с их требованиями.

В заключение я хотел бы еще раз обратить внимание на то обстоятельство, что всякая успешная модернизация в истории человечества, будь то переход к «ordo novus», порядку христианского мира (середина первого тысячелетия), будь то переход от аграрного общества к индустриальному, будь то современная модернизация эпохи перехода к постиндустриализму, – есть, прежде всего, правовая модернизация.

«Протомодернизация» средины первого тысячелетия неразрывно связана с окончательным формированием системы римского права в том виде, в каком оно дошло до нас в Corpus juris civilis Юстиниана – то есть в виде стройной, рациональной, всеохватывающей системы норм, институтов и универсальных правовых моделей. Системы, лишенной пережитков, «наростов», «перегородок» и ориентированной на свободу, благо и справедливость.

Модернизация периода становления классического модерна, периода перехода от аграрного общества к индустриальному, – это также борьба за новое право.

Наконец, современная модернизация, модернизация постиндустриальной эпохи – это тоже, по сути своей, правовая модернизация, борьба за право. И даже более того – борьба за сохранение права и как идеи, и как реально действующей нормативной системы. Борьба не только за те или иные правовые новеллы, и даже не только за новую глобальную систему права, но и борьба с теми, кто захочет ниспровергнуть право как таковое, заменить его Faustrecht’ом, правом сильного. С теми, кто желает ввергнуть мир в хаос и анархию. Борьба с организованной преступностью, политическим и религиозным, терроризмом, экстремизмом – но также и с хищническим эгоистическим глобальным псевдопредпринимательством, раздувшим «мыльный пузырь» необеспеченных финансовых инструментов и ввергнувшим в кризис мировую экономику.

Современная правовая реформа должна быть неразрывно связана не только с целями развития нашей страны и тенденциями глобальных трансформаций мироустройства. Она должна быть столь же тесно связана с массовыми идеалами и смыслами бытия.

Определить и структурировать правильные ориентиры модернизационного реформирования общества и государства – в этом центральная задача социально-нормативной и правовой реформы России в XXI веке.

Напоследок еще раз вернусь к тезису, который я считаю не только одним из центральных, но и, так сказать, стержневым.

Все мы здесь правоведы. И как бы не наше дело погружаться в моральную проповедь. Однако я призываю всех собравшихся осознать, что никакая – даже самая глубоко и изощренно разработанная и формально совершенная – правовая система не будет полноценно действовать, если она лишена фундамента в виде нравственного общества.

Нам предстоит одолеть трудный путь воссоздания в России массовой здоровой моральной нормативности. Только на такой основе может быть реализован либерально-демократический принцип полноценного сотворчества масс в создании системы права. Права не дарованного, а выстраданного и завоеванного в борьбе за отчетливо понимаемое общее благо. И только тогда путь нашей столь необходимой модернизации не будет прерван контрреформами, как ими был прерван путь реформ АлександраII.

Мы переживаем особый момент в нашей истории. Момент, когда прерывание необходимой модернизации может превратиться не в очередной эксцесс, что уже немало, а в окончательную катастрофу народа и государства. Осознавая остроту момента, я убежден, мы сумеем ответить достойно на столь масштабный вызов.

[1] Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма. — М., 2003; Вебер М. Политические работы, 1895—1919. — М.: Праксис, 2003.

[2] Чичерин Б. Н. Несколько современных вопросов. М., 1862.

[3] Соловьев В С. Право и нравственность // Власть и право Из истории русской правовой мысли. Л., 1990.

[4] Ю.Хабермас. «Философский дискурс о модерне». М. 2003

[5] «Действительная и полная правосубъектность индивидов, – писал В.С.Нерсесянц, – предполагает и их законотворческую правосубъектность, их соучастие (в той или иной форме) в законотворчестве, их право на участие в установлении правового закона. Свобода возможна лишь там, где люди не только ее адресаты, но и ее творцы и защитники. Там же, где люди – лишь адресаты действующего права, там вместо права как формы свободы людей действуют навязываемые им свыше принудительные установления и приказы отчужденной от них насильственной власти (деспотической, авторитарной, тоталитарной)». – Нерсесянц В.С. Философия права Гегеля. М. 1998. С.164.

[6] Социоанализ Пьера Бурдье. СПб., 2001.

[7] Зигмунт Бауман. Индивидуализированное общество. М., 2002

Текст взят с официального сайта Конституционного суда России.