Кирилл Кобрин: Погребальная урна прошлого
«Кто знает судьбу собственных костей и как часто им
вообще суждено быть погребенными?
Быть выброшенными из наших могил, чтобы черепа превратили в чаши,
а наши кости – в курительные трубки для удовольствия
и увеселения врагов, сие есть трагическая гнусность».
Томас Браун
«Прочитав это странное повествование, доктор Мортимер сдвинул очки на лоб и уставился на мистера Шерлока Холмса. Тот зевнул и бросил окурок в камин.
- Ну и что же? – сказал он.
- По-вашему, это неинтересно?
- Интересно – для любителей сказок».
Этот диалог можно прочесть в русском переводе (Натальи Альбертовны Волжиной) второй главы «Собаки Баскервилей». В одноименном советском фильме вместо «любителей сказок» присутствуют «любители древности», что ввело меня в заблуждение и заставило приняться за этот текст. А теперь уже поздно отступать.
Обстоятельства дела таковы. Не проверив, я решил, что перевод этой реплики в телеварианте и советском книжном издании одинаков. Ан нет. Как выяснилось, сценарист Юрий Векслер поменял «любителей сказок» на «любителей древности», пойдя против авторской воли самого Конан Дойля, у которого диалог выглядят следующим образом:
“Well?” said he.
“Do you not find it interesting?”
“To a collector of fairy tales”.
Разница между английским оригиналом, русским переводом Волжиной и сценарием телесобаки Баскервилей намекает на глубокую пропасть в понимании исторического контекста – а также дает представление о некоторых важных чертах относительно недавнего европейского прошлого. Ведь Конан Дойль под “collector of fairy tales” подразумевает именно «собирателя сказок», а также «преданий», «сказаний прошлого» и проч. Имеются в виду деятели известного движения эпохи романтизма, открывающие «национальное прошлое», ищущие свидетельства «детства» собственного народа, в котором они – уже в позднеромантический период, то есть тогда, когда происходил диалог между Джеймсом Мортимером и Шерлоком Холмсом – искали «чистые», «неиспорченные» фольклорные родники.
Ирония детектива понятна: назойливый доктор отнимает у него время дурацкими историями о семейном проклятии, которые даже на «предания старины» не потянут, учитывая год написания этого документа (1730-й по оценке Холмса, 1742-й по словам Мортимера). Тут важно отметить еще одно обстоятельство: сам сельский врач не только лечит местных пациентов, он – энтузиаст древности, антрополог, археолог-любитель; то есть, именно такие, как он, и «собирают сказки».
Наблюдательность Холмса точна и беспощадна: он тут же вычислил, что за социальный тип находится перед ним. Переводчица Наталья Волжина если и догадывалась об этом (почему бы и нет? ведь речь идет о классике советской переводческой школы, а такие люди знали очень многое), то все же предпочла избежать сложностей, которые читатель все равно не оценит (не давать же подробный комментарий к каждой фразе детективной повести!). «Любитель сказок» в волжинском варианте – потребитель всяческой чепухи, простодушная жертва враля и фантазера. Судя по всему, сценарист советского телефильма Юрий Векслер решил вернуть Мортимера в историко-культурный контекст, но поместил его в иной, нежели у Конан Дойля, превратив из «собирателя преданий» в «любителя древностей», «антиквария».
Вот это обстоятельство и ввело меня в заблуждение. Я почему-то с самого начала был уверен, что в оригинале написано “to an antiquary”, а в русском переводе, как и в фильме, «для любителей древностей». Именно такой вариант, как мне казалось, является единственно правильным, исходя из психологического и социального контекста начальных глав «Собаки Баскервилей»: доктор Мортимер, аматер краеведения и полупрофессионал антропологии, археолог-самоучка, есть именно «любитель древностей», «антикварий». А к концу XIX века, с появлением профессиональной историографии и зарождением научной археологии, такие фигуры выглядели архаичными – и просто смешными, каким, собственно, и выведен наивный провинциальный любитель древности, почти фрик, которого от скуки пригрел сэр Чарльз Баскервиль. Собственно, и злодей Стэплтон оттого остается до поры до времени вне подозрений, так как он такой же чокнутый любитель «локального» – только не истории, а флоры и фауны. На этом фоне – если добавить совсем уже спятившего бескорыстного сутягу Френкленда и невнятную греховодницу Лору Лайонс – и развивается причудливая история про огромную собаку. Перед нами символы ушедшей провинциальной Англии, «старой-доброй» уже в те викторианские времена, которые мы, в свою очередь, считаем «старыми-добрыми».
«Антикварии» -- в отличие от позднеромантических собирателей «народных сказок» -- нелепая архаика для человека последней трети XIX века; впрочем, и для первой трети того же столетия они были объектами насмешек. Недавно вышедшую книгу «Наперекор времени» (Angus Vine. In Defiance of Time. Antiquarian Writing in Early Modern England. Oxford: Oxford University Press, 2010) Энгус Вайн открывает отрывком из «Пиквикского клуба», где в роли любителя древностей, нелепого антиквария выступает сам мистер Сэмюел Пиквик. Как мы помним, во время одной из прогулок по прекрасной английской провинции Пиквик обнаруживает некий камень, где нацарапано следующее:
+
БИЛСТ
АМ
ПСЕГ
О.Р.
УКА
(перевод А.В.Кривцовой и Е.Ланна)
Наш неутомимый любитель древностей и естествоиспытатель, автор знаменитой научной лекции «Размышления об истоках Хэмстедских прудов с присовокуплением некоторых наблюдений по вопросу о Теории Колюшки» приходит к выводу, что перед ним важнейший памятник английской старины. Купив камень у местной деревенщины, он тут же возвращается в Лондон, чтобы там объявить о столь ценной археологической находке. На заседании Пиквикского клуба читается доклад, а рисунок, изображающий достопамятную надпись на камне, был передан в Королевское антикварное общество (так в переводе Кривцовой-Ланна выглядит Королевское общество антиквариев); за этим следуют дальнейшие бурные события, связанные со спорами по поводу расшифровки загадочной шифрограммы. В сердце пиквикистов, в самом Клубе завелась измена: некий мистер Блоттон, давний недоброжелатель Пиквика, съездил в Кобем, где был обнаружен исторический камень, и установил, что автором надписи является тот самый человек, у которого куплен сей предмет гордости антиквариев, что зовут этого человека Билл Стампс, и что нацарапано там следующее: «Бил Стампс. Его рука» (вторая «л» в имени шутника, а также странное расположение букв есть следствие неискушенности оного жителя Кобема в орфографии). Опустим последующие за скандальным открытием происшествия, включающие изгнание мистера Блоттона из Пиквикского клуба и утешительный подарок самому мистеру Пиквику, очки в золотой оправе, в которых тот был увековечен на парадном портрете, что украшает зал заседания этой уважаемой институции, до сих пор функционирующей в литературной Валгалле.
Как отмечает Энгус Вайн, история насмешек и издевательств над антиквариями вовсе не начинается со времени упадка этого благородного рода деятельности. Над любителями древностей смеялись чуть ли не с самого начала «антикварианизма» раннего Нового времени; например, Джон Эрл в вышедшем в 1628 году сборнике характерных скетчей «Микро-космография» дает такое определение: «тот, кто имеет ненатуральную приверженность к обожанию старины, ко всему сморщенному, кто (как Голландцы свои Сыры) любит вещи тем сильнее, чем больше они покрыты плесенью и изъедены червями». Автор книги «Наперекор времени» хотя и не одобряет эти нападки, но странным образом оказывается подвержен иронии: в начале главы, посвященной знаменитому первому антикварию Джону Леланду, он, рассказывая о душевной болезни, которая омрачила последние годы жизни этого удивительного человека, пишет: «Как и многие антикварианские проекты, леландовский не имел счастливого конца».
Действительно, Джон Леланд, которому в 1533 году король Генрих VIII поручил собирать и сортировать монастырские библиотеки по всей стране, в 1547 году сошел с ума и через пять лет умер. Что же до антикварианского проекта Леланда, то он, в отличие от частной жизни антиквария, вовсе не имел «несчастного конца»; многие книги и рукописи, которые оказались бесхозными после уничтожения монастырей во время предпринятой Генрихом VIII Реформации, были спасены и переданы в королевское хранилище. Конечно, Джону Леланду, в молодости католическому священнику и папскому бенефициарию, было тяжело сыграть роль в разгроме католической церкви в Англии, но такова судьба всех деятелей Реформации – ведь сам Лютер был когда-то монахом.
«Наперекор времени» -- далеко не первая (и уж точно не самая лучшая) книга о британских антиквариях. «Любителям древностей», энтузиастам, чудакам, которые несли (на взгляд современных ученых) невесть что о прошлом своего острова и всего мира, посвящены десятки работ, однако тема эта не явно исчерпана. И в этом смысле книга Энгуса Вайна очень важна. Он прослеживает историю антикварианизма от Леланда до Томаса Брауна, «Погребальная урна» которого, по мнению Вайна, завершает теоретический (и, пожалуй, эмоциональный, психологический) порыв ранних антиквариев. Собственно, их невысказанный девиз и есть название его книги; речь идет о попытках действительно бросить вызов всемогущему времени, отменить его действие, воскресить прошлое, а если не удастся, то реконструировать. За всем этим чудится – по крайней мере, в описании Энгуса Вайна (именно «описании», на теоретические объяснения автор чрезвычайно скуп) – какой-то невероятный энтузиазм, сродни поэтическому воображению и вдохновению.
Неудивительно, что в этой книге в качестве образцов «антикварийного изучения прошлого» рассматриваются и две поэмы: «Королева Фей» Эдмунда Спенсера и «Поли-Ольбион» Майкла Драйтона. Как только гармоничный порыв воскресить прошлое разлагается на – с одной стороны -- первые попытки рационально и методически его, прошлое, откопать и описать, а с другой – меланхолично оплакать тщету человеческой жизни (и памяти о ней), именно здесь, как считает Вайн, кончается антикварианизм раннего Нового времени. Оттого последняя фигура в перечне британских любителей древности, выведенных в книге «Наперекор времени», -- Томас Браун, знаменитый барочный автор XVII века, который воплотил в себе обе новые тенденции. Браун подробно, прото-археологически описывает древнеримские погребальные урны, найденные недалеко от Уолсингэма – но он же и воспевает забвение. Автор «Погребальной урны» уверен: материальные остатки былого величия (римского, древнеегипетского, любого иного) могут сохраниться, но, увы, они ничего не поведают нам. Здесь кончается археология и начинается поэзия. «И вечности жерлом пожрется».
P.S. Дочитав «Наперекор времени», я принялся за «Кольца Сатурна» Винфрида Георга Максимилиана Зебальда и на первых же страницах обнаружил там рассказ о том, как нарратор оказывается в больнице Норфолка-Нориджа. Лежа на госпитальной койке, он вспоминает прочитанную им когда-то странную историю, что, мол, череп Томаса Брауна был выставлен на всеобщее обозрение в небольшом музее того самого лечебного заведения, где сейчас находится автор. Расспросы персонала не приводят ни к чему – никакого музея при больнице просто не существует, не говоря уже о том, что никто, ни врачи, ни медсестры, никогда не слышал имени Томаса Брауна. Казалось, автор «Погребальной урны» должен торжествовать: все, абсолютно все погружается в забвение, даже черепа тех, кто проповедует само забвение. Однако чуть позже дело приобретает совершенно иной оборот: выясняется, что Зебальд действовал как заправский антикварий из исследования Вайна -- источником ему послужила устаревшая книга, напечатанная в начале XX века. Справки, наведенные им по выходу из госпиталя, свидетельствуют: в XIX веке могилу Брауна действительно раскопали и его череп с локоном волос действительно выставили – для вящего просвещения и удовлетворения любопытства местных жителей -- в музее больницы Норфолка-Нориджа. А вот позже, уже в двадцатых годах прошлого столетия, музей закрыли, а останки любителя древнеримских погребений вторично погребли на кладбище. Загадка разгадана? Исторический научный позитивизм торжествует? Вряд ли. Ведь, как сказал поэт, «никто не помнит ничего». Значит, Томас Браун прав, дважды, трижды прав.
P.P.S. Отдельного разговора заслуживает тема «антикварианизм и политика». Леланд начинает свою деятельность в рамках реформационной программы Генриха VIII. Он же в своих текстах защищает расхожую идеологему о легендарном древнем короле Артуре как потомке троянцев и покровителе острова Британия, придуманную еще в XII веке Гальфридом Монмутским. «Артуровский сюжет» вообще находится в центре многих сочинений антиквариев, что каждый раз диктуется политической повесткой дня. И это еще не все. Эдмунд Спенсер использует свои диковатые этимологические штудии ирландского языка для того, чтобы доказать английской королеве дикость населения соседнего острова. Елизаветинское общество антиквариев было запрещено Яковом I, который боялся сложных этимологий, волшебства, магии и заговоров, а основанное 5 декабря 1707 года новое «Общество Антиквариев» в своих учредительных документах провозгласило, что не намерено заниматься недавней историей – то есть, начинающейся от того же короля Якова I. Между прочим, вполне разумно и достойно подражания.
P.P.P.S. Не следует путать бескорыстных любителей древности, «антиквариев», с одержимыми наживой «антикварами», теми, кто «торгует древностями» (хотя и не исключено, что по-своему любит их).
P.P.P.P.S. Изображение черепа Томаса Брауна, венчающего стопку изданий этого автора, приведено в «Кольцах Сатурна» Зебальда. Книга издана в 1995 году, а шесть лет спустя автор погиб в автокатастрофе недалеко от того самого Нориджа, в больнице которого когда-то был выставлен этот череп.