Аркадий Штыпель: Ну, Месяц, держись!

Аркадий Штыпель

Попробую ответить потезисно, хотя в твоей реплике, как говорится, смешались в кучу кони, люди… И Фрипп, и йога, и Кузьмин.

Начнем по порядку.

«Соглашусь с Аркадием – «подростковость» в начинаниях «Русского Гулливера» (и, разумеется «Норумбеги») присутствует. Это вопрос темперамента, а иногда даже требование жанра (манифесты, декларации, марши и пикеты)».

И далее: «Отголоски этих акций до тебя, возможно, долетали – остановка дождя в Санкт-Петербурге 31 октября 2008 года с помощью музыкально-поэтического заговора, спасение от наводнения Венеции и Амстердама, призывание царей в разных странах мира, молебен о возвращении индейцев в Пенсильванских пещерах и т.п.».

Но позволь, я-то говорил о «варварстве» как о «подростковом» периоде истории - и ни слова о затеях «Русского Гулливера». Замечу только, раз уж на то пошло, что я тоже умею заговаривать дождь и в отрочестве это неоднократно проделывал. С пятого-шестого раза все отлично получалось. Смайлик.

Идем дальше.

«Когда ты говоришь о том, что отношение к поэзии, которого я придерживаюсь, - это утопия, значит, не понимаешь, о чем речь. Это не интеллектуальный или там духовный выбор – это качественное изменение бытия, перемещение на другой энергетический уровень, последствие некой инициации или катастрофы… Как бы это объяснить? Ты согласишься, что йогин, который неделю может жить без воздуха, устроен немного иначе, чем мы с тобой. Вот и здесь близкие вещи».

Говоришь, йог не совсем так устроен, как мы с тобой? Так и чемпион по боксу, видимо, не совсем так устроен.

Ну, хорошо, допустим, йог может неделю жить без воздуха (не может, но не в этом дело). Ну и что? Он же стихов не сочиняет. А и сочинял бы - они что, сильнее были бы, чем у не-йога?

Было время, когда я мог, втянув живот, нащупать пальцами свой позвоночник - правда, правда. Однако же стихи в ту пору сочинял по большей части совсем никакие.

А вот этого - «качественное изменение бытия, перемещение на другой энергетический уровень, последствие некой инициации или катастрофы» - всех таких слов я действительно не понимаю. Равно как и «кармической природы вещей», и «одухотворения», а заодно и «мира экзистенций».

То есть про энергетические уровни, конечно, понимаю, но исключительно в рамках науки физики - атомы, электроны, то-се…

И про инициацию понимаю - в рамках науки этнографии или фольклористики.

А что отражается в зеркале, когда меня нет, - для физика задавать такой вопрос даже как-то неприлично. («Я бы спросил материалиста Штыпеля… что отражает зеркало, когда человек уходит от него? Если он честен, ему придется признать, что на этот вопрос нет ответа»). Должно быть, это такой дзенский коан или уловка древнегреческого софиста, не знаю, но идеалисту Месяцу, ответил бы, что такими вопросами развлекались, когда зеркало казалось предметом таинственным и мистически опасным, что мне оно таковым не кажется и что законы геометрической оптики он, Месяц, знает не хуже моего.

Так ведь идеалист Месяц скажет, что это «колонизаторское зазнайство по отношению ко всему, чего не знаешь и не хочешь знать» и что «надменность неконструктивна».

Ну нет во мне надменности - ни по отношению к древним, ни по отношению к северным и южным аборигенам, ни даже по отношению к моим современникам и соотечественникам, верящим кто во что - в Бога и богов, в чудеса и магию, в свободный рынок, а то и в коммунизм... Разве что - не скрою - изрядная доля ехидства и вот эта самая, упомянутая тобой «молодящая злость» по поводу многозначительных мудрствований и романтических призывов.

И потом - «хорошие дороги, обильные магазины, права человека, музеи и литературные ценности, созданные еще до упадка, все это очень мило - за исключением того, что забыт человек, и говорить о его правах и личности как таковой теперь вряд ли есть смысл» - разве это не надменность по отношению к современникам, о личности и правах которых, стало быть, уже и говорить не приходится?

Варварская надменность. Смайлик.

Романтическую парадигму, в которой просветленный поэт куда-то там зовет своих безликих, погрязших в материальных (в советское время говорилось «мещанских») заботах современников, я никак не приемлю и считаю безнадежно устаревшей.

А строчки типа «наш путь стрелой татарской древней воли пробил нам грудь» мне попросту смешны, будь это хоть трижды Блок.

Это ничуть не значит, что я отрицаю в поэзии героическое начало; скажем, героическую балладу я ставлю едва ли не на первое место в своей личной иерархии поэтических жанров и, более того, полагаю, что даже приличной любовной лирики не бывает без некоей, пусть и неявной героической подосновы.

Но - если поэзии, для ее осуществления, позарез необходимы катастрофы, революции и войны, то - к черту поэзию!

То есть оно, конечно, не зря сказано: «счастлив, кто посетил сей мир в его минуты роковые» - но в самих-то этих роковых минутах никакой радости нет. В конечном счете, каждый человек есть свой собственный Рим, и все его быстробегущие минуты - роковые, и если поэзия ему об этом напоминает, то это правильно.

А если современный стихотворец станет с радостным упоением пророчествовать что-нибудь на манер «в терновом венце революций грядет какой-то там год» - то я попросту сочту его идиотом.

«Устойчивость обществ, пронизанных культом комфорта, - тоже легенда: колосс валится с глиняных ног, стоит лишить людей привычного житейского уклада, вынуть маленький кирпичик из пирамиды… Если общего духовного начала нет, общество уязвимо». Ну-ну. Культ дискомфорта мы уже, вроде бы, проходили… Ясное дело, высокотехнологичное и комфортабельно обустроенное общество во многих отношениях уязвимей дикой орды; отключение электроснабжения всего лишь на несколько дней приведет в любом современном городе к последствиям куда более плачевным, чем, скажем, сто лет назад, не говоря уж о ста пятидесяти, когда никакого электроснабжения и в помине не было. Но причем здесь «общее духовное начало»? Что, если в городе будут жить одни лишь православные или сплошь буддисты, то отключение электричества станет менее болезненным?

«Я хочу… вернуться к осмысленности каждого жеста и слова. А это возможно лишь при возвращении к мифологическому и символическому сознанию». Вот уж чего не люблю, так это символизма, и наших символистов ценю именно в той мере, в какой они символистами не были. Когда ты, к примеру, поешь про «красный камень сердолик», то мне нет дела до того, что древние египтяне считали этот минерал камнем Изиды, и если мне эти твои стихи нравятся, то никакие приписываемые сердолику символические значения и магические свойства никакой роли в этом не играют. А осмысленность и мифологическое сознание - в моем понимании вещи несовместимые. Если мы хотим осмыслить некое явление, то в первую очередь должны освободить свое сознание от всех связанных с этим явлением мифов. Потому что мифологическое сознание подменяет осмысление реальности фантастической картинкой, а наши мозги чисто физиологически, по принципу экономии, более склонны доверять живой, пусть даже и нелепой, картинке, чем трудоемким рассуждениям.

«Подростковость, - говоришь, - в отличие от «старческой умудренности» заставляет тебя быть в постоянном становлении, не верить ничему на слово». Тут уж одно из двух: либо ничему, никакому мифу не верить на слово, либо - мифологическое, нерассуждающее, доверчивое сознание

Мифологическим сознанием легко манипулировать, и поэзия, «магия слов», скажем прямо, именно этим в определенном смысле занимается. Собственно, сила поэзии и состоит не столько в «осмыслении», сколько в «схватывании», и здесь в дело идет любая мифология, любая «плохая физика».

Метафора в два смелых штриха схватывает и набрасывает в воображении живую картинку: «и палое небо с дорог не подобрано» - так и видишь отражающееся в лужах небо с расходящимися после дождя облаками. Но что мы скажем о чудаке, который вздумает это вот палое небо - подбирать?

Новейшая поэзия, впрочем, стремится свести метафоричность к минимуму; какие при этом имеют место потери и обретения - это уже совсем другая тема.

Все сравнения хромают, все метафоры лгут.

«У меня всегда есть синица в рукавице, журавль в небе и шмайсер в поленнице» - не верю. То есть, могу предметно вообразить, умонастроение и переносный смысл на свой лад понимаю (на свой, потому что толковать эту хлесткую «мифологическую» фразу можно как угодно), а прямому значению слов - не верю. И правильно делаю. А если какой-нибудь ретивый мент поверит и станет искать у тебя в поленнице боевой автомат - то-то смеху будет.

Потому что переносить принципы поэзии в жизнь и в наше осмысление жизни и поэзии не очень то разумно. И уж тем более не приходится ждать ничего путного от того, чтобы поэзия повелевала течением жизни. Говоря грубо: отдельно котлеты, отдельно мухи. И это никакая не «расщепленность сознания», а просто порядок на рабочем месте. В нашем случае - в голове.

«Если ты чем-то повелеваешь – рад за тебя», - пишет Вадим, и в этом утверждении скрыт вопрос. Отвечу: надеюсь, что да. Ритмом и рифмой, а большего мне не надо.

Вот читаю сочувственное цитирование Рудольфа Штайнера: «формирование нынешнего интеллектуализма в человеке произошло благодаря латинскому языку, что и привело к отпадению человечества от духовного мира…». Мне австрийский философ со всей его антропософией не указ, да и мало ли каких благоглупостей не напишет человек, чье полное собрание сочинений насчитывает, если верить Википедии, 354 тома.

Первыми интеллектуалами, между тем, были не римляне, но античные греки; слово «алгебра» - символ, можно сказать, интеллектуализма - и вовсе арабского происхождения;

а человечество на своем пути много чему научилось, в том числе и пустопорожним умствованиям; и как по мне, то любая «антиинтеллектуальнная философия» есть глупость.

Ну да, Андрей Белый был антропософом, и если антропософия помогла ему в написании гениальной поэмы «Первое свидание», то - слава антропософии! Точно так же - если перекладывание камешков помогло тебе сочинить «Сообщение о квиритах», то - слава перекладыванию камешков!

И если я как-то продвинулся в стихослагательстве, перейдя с сигарет на трубку, то - слава моей трубке! И тому инфаркту, который заставил меня это сделать. Смайлик.

Ну и, напоследок, о перепалке с Кузьминым. Слушал я вполуха, но кое-что меня позабавило. Казалось бы, что фундаменталист Месяц - приверженец мифа и ритуала - должен отстаивать жесткую регламентацию высказываний, как это и происходило в столь возлюбленные им времена, когда слово приравнивалось к делу. А либерал Кузьмин - проповедовать безбрежную свободу слова. Ан нет, все наоборот. И это, хотя и забавно, но, в общем-то, естественно и разумно. Древние римляне говорили: пусть рухнет мир, но восторжествует закон. Если бы они и впрямь неуклонно придерживались этой поэтической максимы (то есть если бы их поэзия повелевала течением их жизни), то римский мир, надо полагать, рухнул бы куда раньше, чем это произошло на самом деле.

Что же до «равненья на Государя Императора» то серьезное обсуждение политических устройств здесь вряд ли уместно. А так, что ж - оч-чень поэтичненько…