Аналоцизмы и прочие поэтические вольности

Один читатель обратил мое внимание на легкую географическую несообразность в известной песне «Здравствуй, столица!» (Сигизмунд Кац, слова Анатолия Софронова): «Золотом ясным горит небосвод, / Улицы все заливая лучами. / Солнце над башнями кремлёвскими встаёт / И к Маяковской спешит с москвичами!» Действительно, достаточно взглянуть на карту Москвы, чтобы понять, что солнце у поэта Софронова движется на север (ну, разве что слегка на северо-запад). Скорее оно должно было бы спешить куда-нибудь к Смоленской или хоть — чтоб в стихотворный размер уложиться — к Баррикадной. Я тут подумала: а не допускаю ли я сама анахронизм, считая, что речь идет о станции метро, а не о Площади Маяковского. Но нет, все в порядке, станция была построена за несколько лет до написания песни. Вот Баррикадной тогда, конечно, не было. Остается Смоленская, а стихотворный размер все равно нарушен уже в предыдущей строчке.

Это напоминает известное предание из лицейской юности Пушкина: Встаёт на западе румяный царь природы… Однажды профессор Кошанский задал ученикам написать стихи на тему «восход солнца». Бедолага Мясоедов (партийная кличка Мясожоров), промучившись дольше всех, выдал строку «Блеснул на западе румяный царь природы» — и умолк. Тогда кто-то добрый и речистый — то ли Пушкин, то ли Илличевский, тут источники путаются в показаниях, продолжил: «…И изумленные народы / Не знают, что начать: / Ложиться спать или вставать». К тому же, строка Мясоедову и не принадлежала, он ее позаимствовал у поэтессы Анны Буниной. Я тут недавно прочитала: вот, мол, не повезло — и строчка-то не его, а весь позор достался ему. Но позвольте, у Буниной всё в порядке с географией и астрономией. В элегии «Сумерки» она писала: «Блеснул на западе румяный царь природы, / Скатился в океан, и загорелись воды». У нее описан закат, а не восход. Так что это лично у Мясоедова не получилось, как пел Высоцкий, «чтобы солнце взошло на востоке».

Кстати о московской топографии. Вспоминается стихотворение Андрея Туркина: «О, как мне дорог центр города, / Где Долгорукого рука / Как будто ищет Маркса бороду, Но не найдет ее, пока / За ним следят глаза Дзержинского, / Дома пронзая, как врага». Вроде всё на месте — с поправкой, разумеется, на уходящую натуру.

Термин аналоцизм не так распространен, как анахронизм, но вполне понятен. Известный пример аналоцизма — в стихотворении Маяковского «Бруклинский мост»: «Отсюда / безработные / в Гудзон / кидались / вниз головой». Чтобы проделывать это, безработным приходилось бы пролетать над Нью-Йорком километра по три.

Конечно, поиск несообразностей в художественных текстах — занятие сомнительное. Ну да, у Толстого Маленькая княгиня была беременной года два (так получается, если соотнести действие романа с историческими событиями), ну и что? Мы же любим его не только за это. А уж о стихах что и говорить. Ну увидел поэт так, ну совместились у него две картинки. Про живопись же давно никто не говорит, что картины Пикассо или Модильяни несколько искажают реальность. Особенно интеллектуалы любят вышучивать Пастернака — не всегда, кстати, по делу. Сколько раз я слышала хихиканье по поводу строк: Ты так же сбрасываешь платье, /Как роща сбрасывает листья, /Когда ты падаешь в объятья / В халате с шелковою кистью… Вот, например: «Последовательность действий не оставляет сомнения, что Ивинская носила халат под платьем» (http://ptitza.livejournal.com/495761.html). Между тем, мне всегда казалось очевидным, что слово платье употреблено здесь в старом значении «одежда». Падая в объятье, возлюбленная сбрасывает одежду, то есть халат — он спадает сам собой, так естественно, как опадают листья с деревьев. Обыкновенное дело. Что-то в этом роде, кажется, написал и филолог Максим Шапир. Или вот еще — про одно из самых пронзительных стихотворений Пастернака «Свидание». Течет вода с косынки/За рукава в обшлаг. Более часто встречается вариант по рукаву в обшлаг — там вообще всё просто. С косынки — по рукаву — ну и, естественно, в обшлаг. Но пусть будет даже и за рукава в обшлаг. Вот она борется с волненьем и мокрый снег жует. В стихотворении описано смятенье: она не может найти покоя, то поднесет руки к лицу, то опустит, и снег у нее на ресницах влажен, и в глазах тоска, стоит она под холодным дождем и смахивает ледяную воду с лица, вот вода и течет и течет, и в рукава, и за обшлага. Пожалуй, так даже лучше, чем просто по рукаву в обшлаг.

А вот Галич, по воспоминаниям Андрея Дмитриевича Сахарова, придрался к Окуджаве, к песне о Моцарте — ну, все помнят: «Моцарт на старенькой скрипке играет. / Моцарт играет, а скрипка поёт. / Моцарт отечества не выбирает — / просто играет всю жизнь напролёт. / Ах, ничего, что всегда, как известно, / наша судьба — то гульба, то пальба… / Не оставляйте стараний, маэстро, / не убирайте ладони со лба…» Галич, по словам Сахарова, сказал: «Конечно, это замечательная песня, но вы знаете, я считаю необходимой абсолютную точность в деталях, в жесте. Нельзя прижимать ладони ко лбу, играя на скрипке». Но нельзя и буквально играть всю жизнь напролет, да и прижимать ко лбу ладони 24 часа в сутки всю жизнь невозможно. Это два образа, и они не противоречат друг другу. Моцарт думает, сочиняет музыку. Сочинит — и играет ее на скрипке. И так всю жизнь напролет. Как сказал Окуджава в другой песне — «Мне это совсем не мешает, / А даже меня возвышает».

Кстати о Галиче и точности деталей. В «Петербургском романсе» так: «Здесь всегда по квадрату / На рассвете полки — / От Синода к Сенату, / Как четыре строки!» Лингвист Сергей Крылов заметил, что, если взглянуть на план Сенатской площади, то мы увидим, что с топографией тут не все идеально. По квадрату от Синода к Сенату не получится. Аналоцизм, как и было сказано. Но Галича мы тоже любим.

Ирина Левонтина