250 лет главному музею страны — лучший повод для реставрации и интервью «Огоньку». Екатерина Данилова беседует с директором «Эрмитажа» Михаилом Пиотровским

250 лет — лучший повод для большой реставрации. Эрмитаж готовится к торжествам и масштабным изменениям, о которых "Огоньку" рассказал директор музея Михаил Пиотровский

— Михаил Борисович, встречаемся мы в преддверии юбилея Эрмитажа — в декабре 2014 года ему стукнет 250 лет. Уже известна сумма, выделенная на реставрацию,— почти 16 млрд рублей.

— Дата еще не скоро. Но мы будем ее праздновать, как полагается по русскому обычаю,— несколько лет. Что нам преподнесут, мы не знаем. Мы подарки будем дарить сами, но с помощью государства, потому что мы государственный музей.

На самом деле даже для такого большого промышленного центра, как Санкт-Петербург, Эрмитаж — градообразующая международная корпорация. Мы находимся в центре города, когда-то здесь был центр Российской империи. Сейчас империи уже нет, но есть мы. И музей должен стать еще активнее. Для этого и затеяна серия инициатив на Дворцовой площади, после которых возникнет единый ансамбль, включающий весь Эрмитажный комплекс, Дворцовую площадь с Александровской колонной (она, как вы знаете, тоже экспонат Эрмитажа), восточное крыло Главного штаба, которое передано нам и сейчас реставрируется. Мы планируем, что первый этаж здания Главного штаба станет городским пространством — с магазинами, ресторанами. Здесь будет бурлить жизнь, сюда можно будет войти с Мойки и пройти насквозь. Кроме того, мы откроем проходы вдоль здания Малого Эрмитажа, прямо к Неве. И это движение, которое мы запустим, по-новому организует жизнь в общем музейном пространстве.

— А почему сейчас закрыты эти проходы?

— Потому что они не были задуманы как проходы, это внутренние дворики, соединяющие здания. А мы их откроем и получим новую концепцию всей Дворцовой площади.

Когда мы несколько лет назад открыли вход во дворец через площадь, та сразу стала частью музея.

Кроме того, мы хотим в здании Штаба гвардейского корпуса создать Музей гвардии. Весь этот урбанистический проект, вписывающий музей в город, Эрмитаж делает вместе с архитектурной студией Рэма Колхаса.

Восточное крыло Главного штаба, о котором я уже говорил, наполовину отреставрировано. Первый этаж будет городским форумом, выше — музей XIX, XX, XXI века. Этот проект, благодаря проходам, висячим садам и громадной лестнице, которая может служить и театральным амфитеатром, превращает офисное здание в нечто, похожее на Эрмитаж.

В Малом Эрмитаже есть два больших помещения — бывшие конюшни и бывший манеж. Там всегда были хранилища. Сейчас они переезжают в наше новое фондохранилище, и мы сделаем здесь выставочные залы с независимой политикой и отдельным входом с площади.

— Расскажите, что это за проект — Музей гвардии.

— Мы хотим, чтобы это был музей истории русской гвардии от Петра I до Первой мировой войны, когда гвардия была уничтожена. С тем чтобы музей стал церемониальным местом, а открытие его посвятить войне 1812 года, юбилей которой мы скоро отмечаем. У нас собраны громадные коллекции, и к нам продолжают возвращаться военные реликвии, которые были увезены за границу после революции. Эрмитаж имеет добрые отношения с теми войсковыми объединениями за границей, которые хранят знамена, полковые архивы, военные регалии. Да и у площади есть свои военные традиции, она больше подходит для парадов, чем для чего-либо другого.

Так будет жить Эрмитажный комплекс и Дворцовая площадь после реставрации: людские потоки свяжут воедино и набережную Невы, и Дворцовую площадь, и Мойку

Это будет такое место, где живет память о русской военной славе, что, как мы полагаем, крайне важно и для армии, и для общества.

— Известно, что реставрация ждет и иконостас церкви Зимнего дворца. Будут ли там службы?

— Службы со свечами в музее проводить нельзя. Но мы предлагаем, чтобы 25 декабря, в день изгнания неприятеля из пределов Отечества, служилась особая служба и проходил военный парад, как это было раньше. Этот день — особенный в русской государственной истории.

— Расскажите о новом фондохранилище Эрмитажа в Старой Деревне.

— То, что называется прозаическим словом "фондохранилище", на самом деле запасники Эрмитажа, причем это открытое хранилище. В чем тут инновация? Большие музеи никогда не выставляют все, что они хранят. Потому что музеи — это хранилища, где собирают, изучают, реставрируют, а часть того, что есть, показывают. В больших музеях эта часть — 5-10 процентов. Так есть и так должно быть. Но коллекции должны быть доступными, и для этого есть разные способы. Можно увеличивать количество галерей, и этому послужит отреставрированное здание Главного штаба. Можно проводить большие выставки — мы их организуем. Можно открывать свои выставочные центры в мире — и это мы тоже делаем. Инновационная вещь — открытые хранилища, куда ходят люди. Первая очередь нашего хранилища в Старой Деревне уже построена и работает. Вторая сейчас строится. А третья, мы надеемся, будет построена.

— Как вы избежали соблазна построить хранилище поближе к Эрмитажу и согласились на спальный район в Старой Деревне?

— Рядом или нет — это вопрос непринципиальный. Да и понятно, что ничего строить рядом с Эрмитажем невозможно.

— Вам бы отдали еще квартал.

— Да никто не отдаст нам квартал. В исторические кварталы вообще лучше не влезать. А эту территорию в Старой Деревне нам отдали 30 лет назад.

Чтобы получить место для фондохранилища, можно биться всю жизнь и кричать, что нам нужно место в центре. А можно взять место подальше и сделать хранилище таким, чтобы оно было абсолютно удобным. Наше фондохранилище находится рядом с метро. Здесь у нас реставрационные мастерские, выставочные залы, аудитории, залы для занятий с детьми, учебные классы, классы для занятий со слабовидящими и слепыми детьми, школьные кружки. Здесь у нас будут музей, большая библиотека, издательский центр, музей археологии Петербурга. По сути, это второй Эрмитаж... И исходя из этого мы создали музейный комплекс, который приносит пользу еще и кварталу, где находится.

— Ваш директор по науке там сидит?

— Здесь. А при чем — где сидит? Мы ездим туда и сюда, у меня и там есть кабинет, и здесь, и в Главном штабе. Мы функционируем как большое и серьезное учреждение, состоящее из нескольких комплексов.

— Денег, выделенных на реставрацию, хватит?

Из трех корпусов нового хранилища два уже построены, а третий в планах, в том числе финансовых

— Правительство никаких сумм не выделило. Да мы и не просим... Я рассказал премьеру о наших планах. И только потом он спросил у министра — вы подсчитали, сколько это будет стоить?

— И все-таки, 16 миллиардов хватит? Или уже сейчас закладываются нерешенные проблемы?

— Я думаю, что хватит, потому что мы планируем еще и на годы вперед. Главные расходы — это третья очередь фондохранилища, новое большое строительство.

— А на что уходит больше средств и сил — на стены или на реставрацию произведений искусства?

— И на то, и на другое. Очень много уходит на стены — здания разрушаются, а аппетиты у строителей очень большие. А реставрация вещей происходит силами наших специалистов, поэтому получается дешевле, да и расценки понятные.

— Ругаетесь со строителями?

— Все время. Но у нас, по-моему, неплохо построена система контроля и взаимодействия. При том что, например, финансирование Главного штаба идет через Всемирный банк и Минфин, они дают деньги тем, кто работает, то есть фирме. Но четырехстороннее соглашение оговаривает: ничего не происходит, пока мы не утвердим. Мы ведем очень жесткий контроль, при этом не сильно трогая деньги.

— Сотрудники лаборатории часов и сложных музыкальных механизмов Эрмитажа только что получили Государственную премию. Расскажите, пожалуйста, о них.

— Это замечательные люди, которые умеют вернуть жизнь часам и той музыке, которая в разных часах живет. Сама лаборатория возникла относительно недавно, примерно 16 лет назад. Все знают часы "Павлин", которые привезли из Англии, а жизнь им дал Кулибин. Потом из них жизнь постепенно ушла, и вот теперь ее вернули наши реставраторы. К сожалению, основатель лаборатории, который начинал эту работу, скончался, и ее продолжают его коллеги. Они вернули жизнь башенным часам Эрмитажа. И это было событие! Сейчас подзабыли, как во время перестройки вдруг стали бить часы на Дворцовой площади. Теперь все наши часы ходят, а те, которые с хитростями, исполняют чудесные мелодии. Это, в общем-то, волшебство, и очень важное для нас. Во-первых, когда часы стоят — это плохая примета, они должны ходить, да. Во-вторых, работа наших реставраторов дает нам возможность задуматься о философии времени. Что для нас, музейщиков, очень важно и дает особое измерение нашей работе. Эти механизмы столь же сложны, как и современная электроника, но только это волшебство сделано руками людей. Вы знаете, мы даже проводили соревнование музыкальных часов и живых музыкантов — кто лучше.

— И кто?

— По мне, хороши и те и эти, но все вместе получается очень здорово.

— Откуда вы берете таких уникальных специалистов?

— К счастью, мы собрали этих людей вовремя, когда само мастерство уже начало иссякать. Дали им возможность заниматься тем, что они любили больше всего. И вот одно поколение научило другое, теперь пришло третье. Одно время всем показалось, все есть часы Swatch и никому не нужны настоящие великие часы. А оказалось, что очень нужны. И люди носят часы с механическим подзаводом и коллекционируют их. Так что это тоже одна из таких, не то чтобы побед традиций над новшеством, но инновация, которая сохраняет память о прошлом. И делают это волшебники, которые тихо сидят в своих мастерских.

— А какие у вас еще волшебники есть?

— Ну, у нас их громадное количество. Например, реставраторы живописи. Особые волшебники — реставраторы темперной живописи, это живопись на дереве, иконы, раннее искусство эпохи Ренессанса. У нас волшебники — реставраторы фресок, которые находят их при раскопках и восстанавливают. У нас волшебники — реставраторы органических материалов и металла. У нас потрясающие мастера — золотые руки, которые занимаются тканями.

— У Эрмитажа есть ткацкий цех?

Часовой мастер и лауреат Госпремии Михаил Гурьев заводит часы "Павлин"
Фото: Юлия Лисняк, Коммерсантъ

— Да, совершенно замечательный. Но он не ткацкий, а реставрационный. Вот они сейчас восстановили стеклярусное панно для Ораниенбаума. Наши мастера реставрировали десятки старинных костюмов, которые мы показываем на выставках. Сейчас они занимаются реставрацией шелка в Малом тронном зале. Нашли в Лионе ту мастерскую, где делался когда-то шелк для тронного зала, и оказалось, что там есть образцы "нашего" бархата с золотыми орлами. Поэтому одна из главных выставок к 250-летию будет выставка истории реставрации в Эрмитаже и достижений наших реставраторов. К этому времени, мы надеемся, будет сделано несколько открытий наших реставраторов в живописи, одним из которых, возможно, станет картина Тициана.

— Вы начали говорить об особых отношениях музейщиков со временем. Когда вы думаете об Эрмитаже, то какими временными отрезками вы оперируете? В десять лет, в двадцать?

— Мы думаем на 300 лет назад. Все мысли о том, что будет впереди, всегда должны быть отягчены прошлым. Это не гири, а тормоза, которые позволяют не слишком скакать вперед. Как это было с нашей часовой лабораторией — если бы еще повременили, могли бы и упустить момент.

— Эрмитаж все время прирастает. Но мы знаем, что огромными организмами очень трудно управлять.

— Мы как раз не сильно прирастаем. Мы не новорусские, которые все захватывают. Мы старорусские — у нас все есть, но мы усиливаем внутренние связи. У нас главный Эрмитаж, филиалы внутри фондохранилища в какой-то мере управляются сами по себе, у них большая степень автономности. Во всем мире музеи довольно активно расширялись, и сейчас мы видим, что из этого получается. Возникают две большие проблемы. И дело не в том, что большими музеями трудно управлять, а в том, что их невозможно содержать, особенно если музей набивают новейшей технологией. Электричество, сотрудники, охрана — все расходы возрастают в разы. А количество посетителей в разы не растет, тем более что в таких музеях, как Эрмитаж, очень много бесплатных программ. Вторая проблема — музей расширяется, расширяется и вдруг оказывается, что показывать нечего.

— Как нечего? Вы сами говорили об огромных музейных фондах.

— Надо бы показывать все, но все показывать невозможно, потому что человек может пробыть в музее два с половиной часа, не больше, потом устает. И кроме того, когда начинают все выставлять, оказывается, что не так много экспонатов дотягивают до того уровня, что выставлено. И начинаются споры между музеями — отдайте нам то, отдайте это. А фондохранилище — это другой способ показа. Там, допустим, выставлены все кареты. Они стоят плотненько, там будут и хорошие, и плохие, и реставрированные, и неотреставрированные. Можно выбирать, на чем остановиться взору. Здесь плотно висят картины. Здесь шедевры, здесь не шедевры. Вот это очень важный результат развития музея, а гигантомании не должно быть.

— Но Эрмитаж все равно самый большой.

— Не самый. Самые большие японские музеи современного искусства, где можно на велосипеде кататься по залам с современными инсталляциями.

— Я знаю, что в музее работает система компьютерного управления коллекцией. Она дает возможность проследить судьбу каждого, даже самого мелкого экспоната?

— У нас действительно есть электронный каталог и много всяких программ. Но надо понимать: всякое электронное, компьютерное управление — вещь вспомогательная. Карточка на каждый экспонат должна быть все равно, и документ должен быть. А вот перенести данные на электронный носитель можно и смотреть, что и как прошло, нужно.

Но электронный каталог ни от чего не спасает, потому что из него стереть информацию даже легче, чем из письменного.

— То есть вы не фанат этих новых технологий?

Хранилище в Старой Деревне открыто для посетителей
Фото: Юлия Лисняк, Коммерсантъ

— Да мы самый продвинутый в технологическом смысле музей. У нас был лучший сайт, потом нас опередил Лувр. Но сейчас мы подписываем соглашение с IBM и отвоюем утраченные позиции. Но я точно знаю, что любой текст, который я пишу, нужно распечатать немедленно и в трех местах запомнить. Вот так примерно надо действовать и в музее.

— Михаил Борисович, предыдущий большой юбилей Эрмитажа был в 1964 году, отмечали 200-летие музея, а директором был ваш отец, Борис Борисович Пиотровский. Вы помните, как это было?

— Помню. Во-первых, я помню, что юбилей все время переносили. Открыли тогда очень много выставок, показывающих эрмитажные коллекции. Было большое торжественное заседание, чего мы делать не будем. Мы лучше на площади народ соберем и придумаем что-нибудь интересное.

— У вас в кабинете икона святой Екатерины. Это потому, что день рождения Эрмитажа совпадает с днем святой?

— У меня две Екатерины. Одна — императрица (показывает на большой портрет на стене кабинета.— "О") и святая Екатерина, они обе нам покровительствуют. Святая покровительствует императрице, а та — нам.

— Скажите, а вот для вас, человека, который знает об Эрмитаже все, здесь еще возможны открытия?

— Конечно, они есть, и не только для меня. Для всех, кто работает в Эрмитаже. Все время что-то открывается новое. Понимаете, музей — это не склад, а очень живой организм, и каждая вещь в нем проживает свою жизнь. Ее отреставрировали — и она стала выглядеть по-другому и по-другому рассказывать о своем времени. Вещь изучили и поменяли ей атрибуцию, переместили в другое место — и опять меняется оптика. Например, портфель Александра I мог просто лежать на выставке, но если рядом с ним Венский мирный договор — все сразу звучит по-другому. У вещей есть энергия, и им надо помочь высказаться.

А в прошлом году мы нашли в стене замурованную скульптуру Владимира Беклемишева. Как раз в это время в Русском музее готовилась выставка Беклемишева, и эта скульптура, получается, сама к нам постучалась.

Видите, я же говорю, что у нас все происходит вовремя.

Беседовала Екатерина Данилова

"Мы думаем на триста лет назад"