Михаил Осокин : Мишени Владимира Сорокина

Михаил Осокин

30 июня состоится релиз фильма «Мишень» (2011) режиссера Александра Зельдовича, гала-премьера которого прошла вчера на 33 Московском международном кинофестивале. Мировая премьера «Мишени» была 14 февраля на Берлинском кинофестивале. Это третий кинопроект компании REN film и продюсера Дмитрия Лесневского (первыми двумя были фильмы Андрея Звягинцева «Возвращение» и «Изгнание») и вторая совместная работа Зельдовича и Владимира Сорокина (первой была «Москва»).

Начнем, как в глянцевых журналах: три (неглянцевых) причины посмотреть это кино.

Причина первая: сценарий Владимира Сорокина – единственного неисписавшегося писателя в современной России.

Причина вторая: размах картины. Работа над ней длилась пять лет: в декабре 2005 возник замысел, в 2006 сочинялся сценарий (в соавторстве с режиссером) и шел кастинг по всему миру (актерский состав – интернациональный), съемки начались в апреле 2007. Москва будущего снималась в Гонконге и Пекине, а «мишень» (заброшенный астрофизический спецобъект) – в Чуйской степи на границе Алтая с Монголией.

Причина третья: это дистопия, футурологически показывающая сурковомедвепутинскую РФ, – жанр, отсутствующий в репертуаре отечественного кино, предпочитающего высказываться о современности в форме либо лобовой чернухи, либо гламурного псевдореализма.

Теперь попытаюсь развернуть эти тезисы.

Культурный контекст, где перевелись писатели, исчерпывающе описывается ключевыми словами «фелляция», «афедрон», «кумовство», «экспаты», «пидарасы».

63-летний писатель Виктор Ерофеев истерит, как девочка, когда его отказываются воспринимать в качестве «культурного явления». В 2008 году на «Гордонкихоте» он показал, что несоразмерность мизерабельной значимости занятому медиапространству его самого исподволь угнетает – мерцает где-то на задворках сознания, но на поверхности гасится мегаломанией, отсюда нервная реакция, невообразимая от реально талантливых участников «Метрополя» (скажем, от Искандера или Алешковского), а все, что теперь известно из рассказов бывшей жены писателя о его фелляционной навязчивости, позволяет думать, что у ерофеевского невроза есть и сексуальная подоплека.

Лауреата «Русского Букера» Елену Колядину обсуждать совсем скучно, хотя в рецепции ее «Цветочного креста» наметился регресс: если весь прошлый год уничтожающая критика звучала из каждого афедрона, то теперь прониклись – убеждают себя, что роман вовсе не дурственен и советуют попробовать (этому посвящено полномера журнала «Вопросы литературы» № 3 за 2011 год). Секретарша Вероника Мозер тоже не сразу стала звездою копро: ей понадобилось два года, чтобы научиться подавлять рвотные рефлексы. «Крест» был издан «АСТ» тиражом 10000 экземпляров только в 2011, так что время еще есть.

Не успели наградить Дмитрия Быкова «Нацбестом» (а среди членов жюри, проголосовавших «за», были Кс. Собчак и рэпер Нойз, автор песни «Побрей п#$ду»), как основатель премии Виктор Топоров объявил, что Быков – литературный мафиози, а решение это – плод коррупции и кумовства, о котором все были «прекрасно осведомлены», но не думали, что это будет настолько нагло. Вышло почти по фильму «Собачье сердце»: «Так вам и надо! Ведь знали ж, кто он такой!»

Силовика-нацбола придется пропустить, ибо он собирается отвечать на вопросы читателей Полит.Ру. Про Пелевина тоже – как-нибудь в другой раз, когда буду писать о прозе русских экспатов на Пхукете.

Допустим, сейчас не время прозы. Критики скопом пишут про массовый спрос на поэзию. Им изнутри тусовки плохо видно, что поэзия вовсе никому, кроме их самих, не интересна.

Вот диагностический случай от апреля сего года. Малоизвестный израильский поэт-эмигрант 1954 г.р. выпустил в городе М. тиражом 500 экземпляров книжку своих стихов. Редактором ее был «организатор литературной жизни» Дмитрий Кузьмин. (Характерная, кстати, должность: раньше литература просто была, а теперь, чтоб она была, нужны организаторы.) Одному из пятиста своих знакомых поэт подарил книжку с таким инскриптом: «Саша, два стих. из первого раздела по вине редактора серии отсутствуют – но книгу эта сволочь не сумел испортить. Читай – убедишься». Саша выложил фоточку инскрипта в свою жежешечку с комментарием: «Моему другу поэту В.Тарасову пидар-редактор Дмитрий Кузьмин испортил книгу... тварь..» Дмитрий Кузьмин, который каждый день начинает с вбивания в поисковик blogs.yandex словосочетания «Дмитрий Кузьмин», – чтобы поймать себя пятым, шестым, седьмым зеркалом, – находит пост и утаскивает его к себе в жежешечку с комментарием типа: полюбуйтесь, вот она благодарность.

В пост набегают все фигуранты и разворачивается уморительный срач: поднимается переписка, отыскиваются выкинутые стихи, завязывается дискуссия о достоинствах, определяются сексуальные ориентации и их взаимосвязь с эдиционными практиками, формулируются аргументы, обдумываются возражения, попутно выясняется, что клинический гомофоб Саша был женат на графоманке Лиде Юсуповой, сочинительнице лесбийской прозы и сказок для детей с трисомией по хромосоме 21: «Вы можете двигать только бездарей типа моей бывшей жены Лидии Юсуповой, которая кстати говоря, не является лесбиянкой, а хочет только славы как писательница ГБЛТ» (этот припадочный взвизг был позже удален, но заскриншочен тут). То есть получилось совсем как в случае с покойным классиком бредово-антисемитской публицистики Григорием Климовым: ломброзианец-шизофреник зациклился на педерастах и евреях (у него это одно и то же) с тех пор, как его невеста «лесбиянила у него перед глазами три года», а потом бросила его, «вышла замуж за педераста-еврея и забеременЕла» (на это сам Климов нашел доверительно пожаловаться Ярославу Могутину).

Посмотрим на ситуацию со стороны: никому не упершийся поэт выпустил никому не упавшую книжку, из которой выкинули никому не впившиеся стихи.

Внутри же тусовки эта истерика на 2 МБ (столько весит пост с этими тредами) – важности исключительной, значения исторического, жемчужное зерно для филологов из будущего. Организатор литературной жизни всерьез допускает мысль, что эпизод войдет в историю литературы и про него через 100 лет кто-то будет писать мемуары. Покажите этот лог какому-нибудь интеллектуально подкованному, но гуманитарно незацикленному культуртрегеру, и он умрет со смеху.

Что поэтическая тусовка, в основном, тошнотворная – это не открытие. Это недавно, когда я зашел в редакцию, мне объяснил информдиректор «Политры» Олег Попов: «Делается интервью с поэтами Х и З. Если им от этого интервью как-то похорошело, они говорят: ну, это естественно, мы ж такие талантливые. Если им от него – никак, они говорят: ну что ж, понятно, вот если б нас по телевизору показали... Есть среди них и те, кто ведет себя прилично, но это редко».

Это доказательство не бесполезности поэзии вообще (как сказал король Лир, «мы до скотов спустились бы», когда бы обходились только нужным), а лишь того, что «массовый спрос на поэзию» – миф, придуманный поэтами, которые сами по себе слишком унылы и зависимы от PR, чтобы ими так вот просто повышенно интересовались; это камлание им нужно, чтоб оправдывать свое существование.

На фоне этого океана рвоты Владимир Сорокин выглядит не просто уникально талантливым писателем (это было очевидно и без фона), а прямо гением.

«Мишень-1»

Фильм называется «Мишень». У Сорокина был одноименный рассказ, изданный (не говорю «написанный»: сорокинские датировки составляют проблему) в 2005 году, когда ему уже надоело деконструировать классику, разлагать соцреалистические сюжеты и материализовать метафоры. В 2005 году, напомню, уже была завершена «Трилогия»: «Путь Бро», «Лед» и «23000». В этом промежутке – из синтеза мамлеевских фантасмагорий с соцартом (или, как некоторым угодно было самоназываться, концептуализмом) – рождается поэтика магического соцреализма, для Сорокина побочная, в чистом виде реализованная в мелких формах (собранных в «Моноклоне»), а в «Трилогии» смешанная почем зря с ницшеанскими «Сумерками идолов», зато без примесей развитая украинцем Михаилом Елизаровым на деревенской магии («Район назывался Панфиловкой», «Сифилис», «Украденные глаза», «Импотенция») и конспирологической эзотерике («Библиотекарь», «Мультики»).

«Мишень-1» строится как раз по модели магического соцреализма. 1949 год. Дворовая шпана собирается на складах жечь крыс. На склады забредает тихий псих Гоша, с которым боятся связываться после того как он чуть не прикончил одноклассника. Гоша обменивает пленную крысу на зеленоватый стеклянный шар, найденный на помойке (обмен напоминает магический ритуал: «надо что-то дать им»). Крыса приводит его к трем нищим, которые почти насильно кормят его сахаром. Положив сахар в рот, Гоша видит своего отца, который пару лет назад покончил с собой, кинувшись в жерло котельной и оставив странную предсмертную записку: «Отбойхромой!» Приблизившись, он понимает, что принял за отца – черную фанерную мишень с нахлобученной на нее кепкой. «На месте сердца у плоского черного человека зияла рваная дыра с торчащей по краям раздробленной фанерой». Гоша вынимает сахар изо рта и вкладывает в пробитую грудь мишени: «Отбойхромой! — хрипло выкрикнул Гоша в черное лицо».

Администратор журнала «Банк органов для виртуальных ампутантов» нашел в истории «библейский субстрат», присыпанный «советским культурным слоем»:

«В рассказе <...> насчитывается пять ампутантов. В том числе:

- двое живых (одноногий пьяница Андреич и безногий попрошайка на тележке);

- один покойник (Гошин отец, потерявший в боях кусок бедра);

- два рукотворных объекта (безглазая голова куклы и чучело-мишень с вырванным сердцем).

Повреждение бедренного сустава и жилы получил Иаков, боровшийся с ангелом (Быт. 32:25, 32). В библейском тексте "жила" (גִיד הַנָּשֶׁה) к репродуктивному аппарату отношения не имеет. Варианты перевода: "седалищный нерв", "верблюжья жила"; в синодальном переводе – "жила, которая <в> составе бедра". Любая жила струною ангелу служила, чтоб схваткой гимн на нем сыграть. Но и у Сорокина травма «мужской жилы» Гошиного отца (т.е. кастрация) – всего лишь сплетня («поговаривали»).

Окружающие подыскивают странному поступку понятное объяснение: самоубийство на почве пьянства и кастрации. На самом деле это дерзкий метафизический эксперимент. Унаследовав от Иакова знаки на теле, Гошин отец пытается реконструировать лестницу Иакова. Этот номер не прошел. Сам Гоша пресекает жервоприношение нечестивое (всесожжение крысы) и приносит жертву бескровную как умеет».

Как положено радикальному герменевту, Донор проходит мимо более очевидной библейской аллюзии в трапезе нищих (сцена отзовется потом в новелле «Калики» из «Сахарного Кремля»):

«На слегка подмокшей за время трапезы бумаге остались лежать четыре неровных куска рафинада. Старик забрал сахар, один кусок сунул в рот, другой отдал инвалиду, третий положил на грудь раскинувшемуся в траве мальчику, а четвертый, повертев в руке, протянул Гоше:

— На-ка.

Гоша взял сахар, облепленный хлебными крошками. «Надо же, всем хватило...» — подумалось ему».

Крошки хлеба на сахаре и то, что подумалось Гоше, – очевидный перифраз чудесного насыщения в Вифсаиде. Сорокин по-своему повторяет опыт Бунюэля, который в «Виридиане» (1961) – на 76 минуте – показал попойку нищих через да Винчи, как «Тайную вечерю». Это Евангелие от Матфея («И ели все и насытились», 15:37) с сорокинской правкой: хлеба подменяются сахаром (который еще позже станет у него «нормой» эпохи гламура), а кусков четыре, а не пять, потому что «4» – лучше, как известно из рассказа Володи-Шнурова на 28 минуте одноименного фильма: «Четыре! Вот число, на котором держится мир. Не 3. А 4!» (кстати, соображения о стабильности клонирования по типу 4 В.Г.Сорокину явно подсказаны работами о мифопоэтике четвертичности (1981, 1983) академика В.Н. Топорова, который в лат. quadratus и его и.-евр. источниках нашел семантику «устойчивости, солидности, надежности, гарантированности», в отличие от числа «три», дающего контекст «риска, случая, готовности не только к неожиданностям, но и к жертве вплоть до смерти» – цит. по: Топоров В.Н. Исследования по этимологии и семантике. Т. 1. М., 2004. С. 307 – 308).

«Мишень-2»

Фильм, о котором пойдет речь, вообще не об той мишени, что, – поскольку голова у Сорокина одна, – не значит «никак не связан». Сначала об этом предупредил сам Сорокин в 2008, в интервью «Эху Москвы»: «фильм под названием "Мишень" <...> не имеет отношения к моему рассказу "Мишень"». Потом Зельдович: «У Сорокина есть рассказ "Мишень", но он к этому сюжету не имеет никакого отношения. И даже название пришло не из рассказа - это технический термин. Причем, когда мы начали писать сценарий, мишени тоже не было и в помине. Были персонажи, и было ощущение, что все они должны куда-то поехать. И там должно быть Нечто. И это Нечто должно с ними что-то сделать. Мы стали думать, что это, собственно, может быть. И в итоге возникла Мишень».

В 2010 Сорокин переименовал рассказ: «Мишень-1» была републикована в другой редакции в сборнике «Моноклон» под названием «Путем крысы» (Сорокин В. Моноклон. М.: АСТ, Астрель, 2010. С. 141 – 163).

Сорокин давно и целенаправленно снабжает текстологической работой своих комментаторов. В 1997 году в приложении к № 27 журнала «Новое литературное обозрение» на сс. 416 – 431 был опубликован блок «Владимир Сорокин. Из книги "Концерт"» (драматический текст, где действуют два конферансье Шноговняк и Оболенский). В 1999 году в маргинальном «журнале интерпретационного искусства Место печати» (№ 12) публикуется фрагмент – «из романа "Концерт"». За 15 лет никакой книги «Концерт» Сорокин не написал. Фрагменты потом вошли в совершенно другой редакции в «Голубое сало» и в сборник «Пир» под названием «День русского едока».

Сорокин публикует черновики не абы где, а в журналах для филологов, провоцируя их (давайте, изучайте меня), потому что как «концептуалист» любит теоретическое внимание. Он показывает, как у него меняются замыслы, откуда что берется и куда что девается, многажды переписывая один текст, позволяет следить за своей «творческой эволюцией» и устанавливать смысловые связи между произведениями разных периодов, помогает филологам в их любимых занятиях – совмещать несовместимое и впихивать невпихуемое.

«Мишень-1» заканчивалась ни на чем – фанерная мишень, в пробитое «сердце» которой вкладывался кусок сахара, заставляла вспомнить кардиоэктомию в жертвоприношениях майя, обряд пробуждения братьев из «Льда» куском тунгусского метеорита, голем, энвольт, и черт знает что еще такое. Если бы все было понятно, это был бы не магический, а просто соцреализм (кстати, в последней, моноклоновской редакции финал меняется на еще более многозначительный: Гоша отправляет в отверстие от пуль кусок сахара молча, без заклинания «Отбойхромой!»)

Когда понадобилось «Нечто», – ср. рассказ Зельдовича, – всплыла мишень. Это именно та ложно многозначительная «Мишень-1», которой теперь придается смысл.

Замысел меняется примерно в 2006 – 2007 гг., когда Сорокин пытается стать притчево-аллегорическим: теперь мишень – воплощение мечты о бессмертии, генератор голубого сала, вариант философского камня, и т.д. Мишень в фильме показана в виде концентрических окружностей с впадиной в центре.

«Мишень-2» снята по мотивам «Дня опричника» (2006) и «Сахарного Кремля» (2008). Это были «романы с ключом», но не в смысле В. Шендеровича, а в классическом смысле «roman àclef» – популярных в XVII веке «Аргениды» Барклая, «скандальных хроник», «секретных историй» и псевдомемуаров. «Ключи» обеспечивали занимательность, провоцировали на поиск прототипов в стилизованном средневековье.

Место действия – ChinaRussia 2020 года, коррумпированная транзитно-сырьевая зона между Китаем и Европой. Сам Зельдович объяснил в интервью «Новому времени», что это был намек на одну маленькую славянскую страну, не имеющую выходов к морю («Белоруссия в основном живет за счет трассы M1 из России в Европу. Говорят, что в 90-е на этой трассе удили очень активно. Если там пропадала фура, то вернуть ее потом было почти невозможно, даже имея знакомых в ГБ, — хорошо если удавалось отыскать водителей. У нас точно так же промышляет на трассе один из главных персонажей, полковник мобильной таможни»), хотя с тем же успехом можно увидеть намек на другую транзитную славянскую страну, живущую за счет воровства газа и дармового Крыма.

Политика в стране сводится к болтовне в кулинарном шоу – переформатированное «К барьеру», ведущий которого в исполнении Данилы Козловского – карикатурный «цирковой коверный Володька Соловей» из «Сахарного Кремля» (см. главку «Кабак»), в финале изгоняемый с телека. В сцене охоты на китайских контрабандистов отозвался рассказ «Открытие сезона» из сб. «Первый субботник».

Москва 2020 увешана китайскими надписями и рекламой по сорокинским слоганам. Прием применяется так навязчиво, что смотрится как пародия на Product Placement, а в русском контексте – конкретно на Бекмамбетова, который довел идею скрытой рекламы до идиотизма, превратив «Дозоры» в полнометражные рекламные ролики, где сюжет топится в брендах.

Реанимируется проблематика 30-х годов с той разницей, что у советской геронтократии был госзаказ на омоложение, а Россия 2020 – чисто сырьевая и транзитная, в ней уже ничего не производится, только выкачивается из недр. Стареющей элите страны, чтобы обрести вечную молодость, приходится набиться в небольшой вертолет и лететь на заброшенный – советских времен – астрофизический спецобъект, конденсирующий космическую радиацию.

(Провиденциализм Сорокина работает до сих пор: вспомнились сурковомедвежий футурополис «Сколково» и апрельская история его «инновационного», с бюджетом 3 миллиона рублей, сайта, который был натянут на готовый бесплатный шаблон UMI.CMS).

Подарков из космоса не бывает (идея, достойная Кира Булычева), за вечную молодость героям придется платить психозами, всплесками агрессии, перевозбуждением и преждевременной эякуляцией (не уверен, что последнее входило в замысел, но мой знакомый журналист из информагентства Regions Иван Головин об участившихся сценах секса заметил, что герои «слишком быстро управляются»).

Залезшие в мишень пары, изменив естественное течение жизни, не могут контролировать желания. Тем, что помоложе, приходится расставаться на 20 – 30 лет, чтобы отвыкнуть и приглушить эмоции (love story официантки Таисии и ее бойфренда из прошлого дублирует love story телеведущего Мити и Анны, радиоведущей «Китайского для чайников»). Те, что постарше, – сходят с ума (любовный треугольник из министра, его жены Зои и таможенника Николая). Кстати, в развязке «Мишени-2», когда обезумевший министр природных ресурсов заполняет свой особняк бомжами, цитируется все та же сцена из Бунюэля, уже без всяких библейских аллюзий, просто – попойка и оргия нищих в господском доме.

Супруга министра, незатейливо копировавшая Анну Каренину (это была идея Зельдовича), кончает соответствующе, а таможенника ждет логичная буддистская развязка – герой Виталия Кищенко, испортивший себе карму расправами над нелегалами, сам перерождается в нелегала: его не удается отмазать за убийство китайца, и он обречен ехать в фуре по тридцатиполосной трассе «Гуанчжоу—Париж».

Напоследок, для равновесия, – три причины не смотреть это кино.

Причина первая. Сюжет тянется вальяжно, как утро министра природных ресурсов, под раздражающие хуже пенопласта по стеклу саундтреки заслуженного деятеля искусств РФ композитора Леонида Десятникова (автора оперы на либретто Сорокина «Дети Розенталя»). Воплощение счастливо найденной фабулы настолько неспешно-утомительно, что несколько локальных удач не спасают от желания удавиться со скуки за два с половиной часа, которые длится это кино.

Причина вторая. Фоном для нудно реализованной фабулы была сатиричность, усвоенная из «Дня опричника» и «Сахарного Кремля». В фильме таргетинг сузился до фельетонности на мелкую шваль, а шаржи и намеки на более крупную шваль размыты настолько, что не угадываются. Возможно, создателям фильма показалось, что злоба дня его удешевит и, может быть, через несколько лет он будет смотреться иначе, а пока он смотрится как «кинороман с ключом», из которого выкинули «ключи», но ничего другого, кроме дорогостоящего декора и пейзажей, взамен не впихнули.

Причина третья. То ли Сорокин, задумавшийся о душе, стал недостаточно парафреничным, слишком серьезным и благонравным (тема старения, видимо, неслучайна: в этом году писателю исполнится 56), то ли сказалось соавторство Зельдовича, которому будет 53. Однако лучшим фильмом по Сорокину остается «Четыре», снятое в 29 лет Ильей Хржановским, и планка эта пока не преодолена.