Проблема «голодного экспорта» в России конца XIX

Добрый вечер! Я благодарю присутствующих за то, что они пришли.

Тема сегодняшней лекции заявлена как "голодный экспорт". Данная проблема, имея самостоятельную научную ценность, в то же время прямо связана с проблемой благосостояния населения России в конце XIX - начале XX вв. и – что не менее важно – с нашими представлениями об этом благосостоянии.

Не секрет, что в массовом сознании множества наших современников доминирует представление о том, что главной причиной революции 1917 г. было якобы бедственное положение народных масс в пореформенную эпоху, что неправильно. В последние годы прежде всего вследствие ресталинизации эта тематика «вдруг» стала весьма актуальной.

В общем виде, как справедливо заметил Б.Н. Миронов, существуют два основных подхода к интерпретации причин российской революции. Первый – негативистский, пессимистический. Его метафорой вполне может служить картина И.Е. Репина «Бурлаки на Волге». Отталкивающий, негативный образ пореформенной России был сформирован еще в народнической публицистике, породившей всю дореволюционную оппозиционную литературу. Позже он в дополненном и исправленном виде вошел в советско-марксистское объяснение отечественной истории, артикулированное Сталиным в «Кратком курсе истории ВКП(б)», а затем только уточнявшееся.

Этот взгляд исходит из того, что революция была логическим, «закономерным» завершением порочного в целом пути развития страны, следствием которого было перманентное ухудшение положения народа в пореформенное время. После «буржуазных реформ» Россия вступила в затяжной системный кризис, вызванный в первую очередь «грабительскими» условиями освобождения крестьян и сохранением помещичьего землевладения. Крестьянство нищало, угнетаемое помещиками, непомерными податями и выкупными платежами, «малоземельем» (из чего, в частности, неявно следовало, что крестьянам было бы лучше оставаться крепостными), нарождающийся пролетариат нещадно эксплуатировался буржуазией и т.п.

В рамках этого подхода вся жизнь страны трактуется с точки зрения «презумпции виновности» правительства во всех мыслимых и немыслимых изъянах и недостатках развития пореформенной России. Правительство буквально все делало неправильно, оно априори было виновато во всем, кроме, условно говоря, смены времен года (степень условности, замечу, здесь не слишком велика). Масштабы этой массовой психопатии потомкам, т.е. и присутствующим тоже, представить очень трудно.

Общество как будто расплачивалось с государством за века вотчинно- крепостнической истории, за которую Александр II определенно не отвечал.

В силу подобной логики в массовом сознании образованного класса покушения на царя вплоть до его убийства 1 марта 1881 г., не говоря о терроре в отношении менее значительных лиц, обрели характер чуть ли не обыденного явления, морально-этическая оправданность которого была настолько очевидна, что как бы и не обсуждалась.

Россия по-прежнему «навсегда» отставала от передовых держав, положение населения непрерывно ухудшалось, его недовольство нарастало, и Первая Мировая война стала лишь последним толчком в закономерном процессе краха Империи; непонятно, правда, почему она при этом в 1913 г. уверенно входила в пятерку ведущих стран по многим из важных показателей экономического развития!.

До 1917 г. такое видение эпохи должно было объяснять и оправдывать борьбу оппозиции против «ненавистного царизма», а для советской историографии – не только оправдывать, но и легитимизировать переворот 25 октября 1917 г., гражданскую войну и «обычную» советскую жизнь. Кстати, уже после крушения СССР была окончательно сформулирована концепция общего, системного «кризиса самодержавия» в конце XIX - начале XX вв.

Второй подход можно назвать позитивистским, оптимистическим. Он разделяется рядом историков, в том числе и мной.

Согласно ему, Великие реформы дали стране мощный импульс для успешного развития, значительно усиленный затем «модернизацией Витте – Столыпина», а также принятием в 1905 г. конституции. Это не значит, что Россия была страной без сложных проблем (таких стран в истории не бывает), однако эти проблемы не относились к числу принципиально нерешаемых. Для масштабной реализации потенциала модернизации требовались пресловутые «20 лет покоя внешнего и внутреннего». Однако принявшая неизвестный дотоле человечеству масштаб Первая Мировая война и вызванные ею трудности стали главной причиной русской революции 1917 г.

В основе этого взгляда лежит тот факт, что поражение в тотальной войне само по себе достаточная причина для революции и не может служить критерием успеха или неуспеха предшествовавшей модернизации страны.

Революции, как известно, происходят не только после проигранных войн, но нередко происходят и после них, потому, что при прочих равных они деморализуют нацию и явно демонстрируют несостоятельность Власти (в данное конкретное время, конечно, а не в течение всей истории государства). Обоснованность этой точки зрения в большой мере подтверждается, в частности, крушением Германской и Австро-Венгерской империй в 1918 г., благоприятный исход модернизаций в которых сомнению не подвергается.

Крайне важно, что разница между негативистским и оптимистическим подходами к пореформенной истории России заключается вовсе не в противоположной оценке одних и тех же фактов. «Пессимисты» унаследовали от народников нехитрый набор хрестоматийных стереотипов, таких, например, как «голодный экспорт», «малоземелье», «непомерные платежи и налоги», «обнищание народных масс», «провал Столыпинской аграрной реформы» и пр., которые варьируются в том или ином виде и которые давно считаются якобы аксиоматичными.

Однако при ближайшем рассмотрении эти «бесспорные факты» оказываются либо полными фикциями (как, например, «голодный экспорт», «тягость платежей», «крах» аграрной реформы Столыпина), либо, в лучшем случае, некорректными упрощениями. Источниковая база, которой оперируют сторонники второго подхода несравненно шире, не говоря уже о методологической и методической стороне исследований, а потому их выводы, несмотря на непривычность, с научной точки зрения куда более обоснованы.

Мой основной тезис таков – негативистская схема трактовки истории России неверна. Она является продуктом предвзятого, некорректного анализа пореформенной действительности.

Равным образом неверен взгляд, который сто лет выводит причины русских революций из «бедственного» положения народных масс.

И я начну доказывать эту мысль, отталкиваясь от проблемы «голодного экспорта».

Я считаю, что идея «голодного экспорта» хлеба из России, согласно которой хлеб вывозился в ущерб питанию населения страны – это миф, не имеющий подтверждения в статистике производства, транспортировки и экспорта хлебов. Одновременно это – нелепость и с точки зрения политической экономии, а также элементарного здравого смысла.

В 2003-ем году я писал, что «сама постановка вопроса о голодном экспорте имеет вполне провокационный характер, поскольку подразумевает некий, пусть и не всемирный, но заговор против российского крестьянства. Если довести идею народнической публицистики до логического конца (или абсурда, что в данном случае совершенно одно и то же), то придется признать, что одной из приоритетных задач правительства Российской империи было максимальное ухудшение положения собственного народа. Для этого, в числе других средств, оно использовало экспорт хлеба. Нельзя не заметить, что такой подход делает экспорт хлеба не просто главной, но чуть ли не единственной причиной недоедания российских крестьян. То есть, если бы хлеб не вывозили, то крестьяне питались бы нормально»[i].

Я наивно думал, что подобные нелепости вместе с политизированной историографией остались в ХХ веке, когда тезис о «голодном экспорте», наряду с другими подобными, усваивался миллионами наших соотечественников со школьной скамьи, включая и многих из здесь присутствующих.

Как ни удивительно, но эта идея и сейчас не потеряла «права гражданства», и есть люди, почему-то именующиеся историками, которые вполне сознательно продолжают ее эксплуатировать.

Сама по себе данная проблема, подобно другим мифам национального самосознания, заслуживает отдельного социально-психологического и даже философского исследования. Но в любом случае его необходимо предварить исследованием историко-статистическим, которое должно верифицировать этот феномен, с помощью имеющихся источников. Он проведен мной в монографии «Всероссийский рынок в конце XIX - начале XX вв. и железнодорожная статистика» (Спб., Алетейа, 2010)

Прежде чем познакомить Вас с основными его результатами, замечу, что оборот «голодный экспорт», из которого родилась указанная мифологема, вообще говоря, может существовать только как реплика в обыденном бытовом разговоре, в таком приблизительно контексте – «у нас люди голодают, а они хлеб вывозят». Примерно с таким же основанием в современной России можно говорить, что мы, мол, мерзнем, а они газ экспортируют. Как будто плохо топят от того, что газ качают в Мюнхен или в Донецк, и если трубу перекроют, то немедленно станет тепло!

С точки зрения политической экономии «голодный экспорт» - полная бессмыслица.

В стране с рыночной экономикой, а пореформенная Россия таковой и была, экспорт – часть процесса обмена, часть торговли, течение которой определяется соотношением спроса и предложения, и только. Товар идет туда, куда его притягивает цена. Если произведенные товары не могут быть реализованы в своей стране, поскольку внутренний рынок уже насыщен ими, то они продаются за границей. Это элементарно. Товары, конечно, могут и продаваться в убыток, и не продаваться вовсе, оставаясь на складах. Однако работа в убыток, насколько мне известно, не является целью бизнеса.

Понимаете, сама идея «голодного экспорта» противоречит тому, что продавцу важно достичь наилучшей цены. Ему безразлично, куда будет отправлен его хлеб, это «решает» рынок. Он может часто и не знать этого – он просто продает свою продукцию и получает живые деньги.

Значение экспорта в хлебной торговле России конца XIX - начала XX вв.

Какую же роль играл экспорт в хлебной торговле России конца XIX - начала XX вв. ?

Есть три комплекса источников, которые позволяют ответить на этот и смежные вопросы. Прежде всего, это таможенная статистика Российской империи; статистика урожайности Центрального статистического комитета МВД (дальше - ЦСК МВД), таможенная статистика и транспортная статистика (в данном случае - "Сводная статистика перевозок по русским железным дорогам", т.е. тарифная железнодорожная статистика Министерства финансов, и статистика речных перевозок МПС).

Я уверен, что таможенная статистика достоверна настолько, насколько может быть достоверна дореволюционная официальная государственная статистика, и поэтому в любых вариантах анализа ее данные являются четким и достаточно надежным ориентиром. Весьма репрезентативна и «Сводная статистика перевозок по русским железным дорогам», тарифная статистика Министерства финансов, созданная С.Ю. Витте. Статистика речных перевозок МПС, по мнению самих составителей, недоучитывала четверть перевозок по внутренним водным путям.

Для тех, кто интересуется этой темой, не секрет, что наибольшие и вполне обоснованные сомнения - в силу самой методики сбора данных – вызывает урожайная статистика МВД, поскольку она основывалась на опросах волостных правлений (а также землевладельцев). Путем анкетирования выяснялась площадь посевов и высота урожайности на единицу площади, а затем умножение первого показателя на второй давало величину валовых сборов культур в отдельной волости. Сумма волостных данных принималась за урожай уезда и т.д. Подробнее об этом можно прочесть в Приложении 1 к данной лекции.

Крестьяне в принципе не слишком жаловали статистику, и это совершенно естественно, поскольку она ассоциировалась у них с ревизиями времен крепостного права, т.е. с податными тяготами (А.А. Кауфман). Напомню, что ставшая к концу XIX в. заметным явлением в жизни страны земская, например, статистика по преимуществу была статистикой оценочной – и правительству, и самим земствам была необходимо хотя бы приблизительно знать, сколько можно требовать с населения налогов (примерно 75% доходов земств поступало от обложения недвижимости, прежде всего земли). Соответственно, земская статистика и возникла в связи с необходимостью переписать все подлежащие обложению земли в уездах и – это основное – определить их «ценность и доходность», от которых зависел размер податей, в том числе и земских.

Крестьяне, понятно, стремились платить как можно меньше, и несложно поэтому представить их отношение к людям, от мнения, т.е. от оценок которых прямо зависела величина податей. Очевидно, что статистика не воспринималась крестьянами как нечто, призванное облегчить им жизнь, и это определяло их отношение и к статистикам, и ко всякого рода опросам (см. мою статью «Об уровне потребления в России в конце XIX-начале ХХ в.»).

Соответственно и опросные анкеты ЦСК МВД о размерах посевов и урожаев воспринимались крестьянами в контексте, как говорили тогда, «податных опасений». А.А. Кауфман в своем учебнике статистики так оценивает контекст проблемы: «О крестьянском скотоводстве и земледелии мы получим несравненно более полные и достоверные данные, если прибегнем к специальному, правильно организованному опросу, чем, если обратимся к не представляющим никаких гарантий достоверности реестрам, которые ведутся в волостных правлениях; мы получим несравненно более достоверные сведения о состоятельности переселенцев путем специального статистического опроса, чем посредством выборок из списков, которые ведутся агентами переселенческой организации, - это уже потому, что от них зависит выдача переселенцам пособий, а потому переселенцы заинтересованы в том, чтобы представиться более нуждающимися, нежели они есть в действительности»[ii]. Чуть ниже он продолжает: «Трудно надеяться извлечь достоверные сведения об урожаях из записей волостных правлений; сомнения будут воз­буждать сведения, представленные сельскими хозяевами на сельскохозяйственную выставку, — этого рода данные легко могут оказаться более или менее прикрашенными; и наоборот — на высокую достоверность могут претендовать подлинные записи, которые статистику удастся извлечь из хозяйственных книг имения, ибо трудно пред­положить, чтобы сельский хозяин неверными записями вводил в обман самого себя»[iii].

Для современников недостоверность урожайной статистики ЦСК МВД была такой же банальностью, как для советских людей – приписки в этой советской жизни вообще и в колхозах, в частности, только с обратным знаком. В колхозах показатели завышались, а до революции «общеизвестным явлением» была «неуклонная тенденция волостных правлений уменьшать в своих сведениях высоту полученного сбора хлебов»[iv].

Сопоставим следующие два текста. В 1884 г. К.Ф. Головин, иронически оценивая стремление народнических экономистов доказать, – без учета фактора плодородия почвы – что в общинных губерниях урожайность выше, чем в подворных, писал: «Наконец, а это главное, самые цифры, на которых основан этот фактический материал, заслуживают мало доверия, так как данные, относящиеся к одной и той же губернии, но взятые из различных источников, расходятся между собою гораздо сильнее, чем цифры, получаемые одним и тем же ведомством из различных губерний.

Нельзя, в самом деле, без смеха читать глубокомысленные соображения иных исследователей, ломающих себе голову, отчего это в таком-то уезде средняя урожайность ржи на какую-нибудь десятую часть четверти ниже, чем в другом, соседнем, и объясняющих это все возможными условиями, климатическими, почвенными, культурными и даже этнографическими. А настоящее объяснение, между тем, зачастую лишь в том, что обе средние цифры урожаев попросту неверны. Смешно это кропотливое добывание выводов из сомнительных, по меньшей мере, статистических данных, и невольно оно приводит на память ироническое замечание графа Толстого, когда по поводу административной деятельности Алексея Александровича Каренина, он говорит, что на каждый запрос правительственного лица всегда получаются ответы самые точные и не допускающие сомнения. Искусственная точность всегда была идеалом бюрократии; жаль, что за последнее время ее стали добиваться и ученые исследователи»[v]. В 1895 г. тот же исследователь заметит, что «статистика вообще очень неверное зеркало экономического быта, а там, где она вынуждена полагаться на показания волостных писарей, ей нельзя доверять и подавно»[vi].

Прошло более четверти века, статистическое дело не стояло на месте, однако в издании «Производство, перевозки и потребление хлебов России в 1909-1913 гг.» говорится: «Наибольшие возражения, по-видимому, вызывают комитетские данные (т.е. данные ЦСК МВД – М.Д.) о посевных площадях. Есть немало авторитетных статистиков, которые готовы были считать эти данные чуть ли не за случайный набор цифр и во всяком случае не за статистические величины, пригодные для обоснования тех или иных выводов. С противоположной стороны раздавались иногда осторожные указания на то, что по большим сравнительно совокупностям (уездам и губерниям) волостные данные дают в общем результаты, близкие к результатам экспедиционных обследований»[vii].

Не вдаваясь в детали, скажу, что погубернское сопоставление урожаев главных хлебов и их перевозок вместе с нарративными источниками убедило меня в правоте тех историков, которые не считают репрезентативным источником урожайную статистику ЦСК МВД.[viii] Из самых что ни на есть корыстных соображений она, как минимум, в голодные годы определенно занижала величину урожаев. Поэтому мы вправе предположить, что в реальности вывозилась меньшая часть урожая, чем это показывают мои таблицы.

Тем не менее, несмотря на недостоверность данных ЦСК МВД, мы вынуждены их использовать – за неимением других столь же масштабных. Ведь исследование, охватывающее как минимум 63 губернии, должно основываться, по возможности, на однотипных источниках, обрабатываемых по единой методике, поскольку в такой работе особенно необходимы ориентиры, обладающие хотя бы относительной устойчивостью во времени и пространстве. К тому же вектор искажения урожайности известен.

Важное предуведомление. Рассматривая данные сюжеты, я использую данные о валовых сборах, не пытаясь вычислять чистые сборы и без поправок, которые вводились к данным ЦСК МВД с 1920-х гг. разными специалистами в диапазоне от 19% до 7%[ix].

Я не вижу смысла вдаваться в полемику о том, какая поправка ближе к истине – в 19% или 7%. Принципиально здесь то, что все они исходят из тезиса о занижении размеров сбора ЦСК. К тому же я не уверен, что поправка для всех регионов страны всегда имеет унифицированный характер. Пессимистические результаты, полученные мной при сопоставлении величин урожаев главных хлебов и их перевозок в производящих губерниях, когда транспортировка равна или превышает, иногда на 100%, зафиксированный урожай, минимизируют у меня как у автора всякое желание высчитывать чистые сборы.[x]

Я не считаю возможным использовать заведомо неточные данные, притом неточные дважды, поскольку заниженный чистый сбор выводится из заниженного же валового. Поэтому я предпочитаю оперировать данными о валовых урожаях, как об относительно внятномориентире, полагая указанные искажения стабильными. Нам важно сейчас понять вектор развития процесса.

Сторонникам репрезентативности данных ЦСК МВД, объясняющим расхождение данных о перевозках и об урожае тем, что хлеб якобы хранился на элеваторах, советую хотя бы минимально ознакомиться с историографией вопроса. Все же факт наличия или отсутствия зернохранилищ в стране, в отличие от проблемы достоверности урожайной статистики, – не может быть вопросом веры.

Рассмотрим структуру хлебного экспорта России в конце ХIХ – начале ХХ века.

Таблица 1. Среднегодовой экспорт хлеба из России за 1889-1913 гг. (тыс.пуд.)*

Источники: Обзор внешней торговли России по европейской и азиатской границе за 189… год; Материалы к пересмотру торгового договора с Германией. Вып. V. Россия. Привоз, вывоз и направление вывоза главнейших сельскохозяйственных продуктов за 1884-1910 гг. Пг., 1915; Сельское хозяйство Росии в ХХ веке. М., 1922. Лященко П.И. Зерновое хозяйство и хлеботорговые отношения России и Германии в связи с таможенным обложением. Пг., 1915.

Таблица 2. То же в процентах к общему вывозу

Из таблиц 1-2 следует, что вплоть до предвоенного пятилетия пшеница с большим отрывом лидировала среди экспортных культур. Вывоз ее по абсолютной величине возрастал, но доля в хлебном экспорте постепенно падала: с 42% в 1989-93 гг. до 29-31% в 1911-1913 годах. Экспорт муки был незначителен, что отражало определенную – до поры – неразвитость России в этом отношении. Например, США до 50% своего хлеба вывозили в виде муки, что, конечно, стоило дороже.

Экспорт ячменя стабильно возрастал по обоим показателям, и к началу Первой Мировой войны ячмень стал главной экспортной культурой страны.

Вывоз ржи устойчиво снижался и по абсолютной величине, и в относительном выражении с 16,9% в 1899-1903 гг. до 5,5% в 1909-1913 гг.

Вывоз овса по пятилетиям растет, но экспорт его наименее стабилен.

Экспорт второстепенных хлебов, большую часть которых составляли кукуруза, отруби и жмыхи, увеличивался как в количественном, так и в относительном выражении. В отдельные годы он превышал 20%.

Диаграмма 1 Структура хлебного экспорта России в 1889-1893 и 1909-1913 гг. (%)

Диаграмма 1 а. То же

Очевидна явная неустойчивость экспорта как отдельных главных, так и всех хлебов вообще. Перепады в отдельные годы иногда достигают 300% и более.

Таблица 3. Соотношение урожаев и экспорта главных хлебов* (тыс.пуд. и %)

Источники: см. таблицу 1.

* Ржаная и пшеничная мука переведены в зерно в пропорции соответственно 90% и 75% процентов выхода муки из пуда зерна.

Данные таблицы 3, в которой сопоставляются урожаи и экспорт главных хлебов, позволяют сделать следующий вывод: урожаи продолжали расти, но доля экспорта в урожае всех главных хлебов, за исключением ячменя, уменьшалась, причем иногда и в абсолютном выражении.

Данные транспортной статистики вполне позволяют конкретизировать этот вывод. В конце ХIХ - начале ХХ вв. основными поставщиками товарного хлеба на рынок оставались черноземные губернии. Для того, чтобы понять направление эволюции хлебного рынка, я проанализировал данные о железнодорожных перевозках всех хлебных грузов и, соответственно, о соотношении вывозного и внутреннего отправления 29-тью черноземными губерниями.

Поясню терминологию. Для каждого года у нас есть определенная величина учтенных «Сводной статистикой» перевозок хлеба (или других грузов) по сети русских железных дорог. Это – общее отправление. Часть перевозок фиксируется прибытием в пункты, в которых имеются таможни, и этот объем принимается за вывозное(экспортное) отправление. Разница между объемом всех перевозок, т.е. общим отправлением, и вывозным отправлением считается внутренним отправлением. То же относится и к речным перевозкам.

Среди вывозных пунктов были и обычные железнодорожные станции, маленькие порты, а были и весьма крупные центры, как Петербург, Рига, Ревель, Одесса, Ростов и т.д. Ясно, что часть грузов, прибывавших в такие пункты потреблялась на месте, но в большинстве случаев мы можем вычленить эту часть только весьма приблизительно. Например, я оцениваю потребности в овсе гвардейской кавалерии и извозчиков города Петербурга примерно в 16-17 млн. пудов в год. Это, естественно, вывод из статистики привоза овса в столицу по железной дороге и по рекам и вывоза его через таможни. Важно отметить, что, по ряду причин, фиксируемое источниками вывозное отправление каждого из главных хлебов всегда меньше величины его экспорта.

Анализ соотношения экспортного и внутреннего железнодорожного отправления всех хлебных грузов показывает, что в ряде черноземных губерний темпы перевозок хлеба очевидно замедляются и даже снижаются. Это отражает рост плотности населения и вытекающий из него рост местного потребления производимых хлебов. Кроме того, это позволяет говорить о завершении экстенсивного этапа развития зернового хозяйства.

Данная ситуация совершенно обычна для всех зернопроизводящих стран. Например, был момент, когда США стали активным экспортером, но затем сократили объем вывоза хлебов, потому что увеличился приток эмигрантов, и не было смысла везти хлеб за границу, поскольку он размещался внутри страны.

Если в 1890-х гг. вывозное отправление было важным для Центрально- Черноземных, Юго-Западных, Малороссийских и других губерний, то в 1900-х годах его размеры там падают и по абсолютной и по относительной величине, часто при росте внутренних перевозок.

Очень важно, что и там, где экспортное отправление в целом не уменьшается, приросты внутреннего отправления значительно, иногда в несколько раз, выше приростов вывозного отправления.[xi]

Таблица 4. Среднегодовое железнодорожное отправление всех хлебных грузов (в млн. пуд.)*

Источники: Материалы по пересмотру хлебных тарифов российских железных дорог. СПб, 1897; Материалы по пересмотру торгового договора с Германией и другими иностраннымигосударствами. СПб, 1914; Статистические данные об отправлении и прибытии продовольственных грузов по русским железным дорогам… за 1912, 1913 и 1914 гг. Петроград, 1916.

* Включая перевозки внутри Одесского железнодорожного узла.

Общий прирост вывозного железнодорожного отправления всех хлебных грузов с 1994-1895 гг. по 1908-1911 гг. составил свыше 173 млн.пуд. (я специально не брал годы высоких урожаев – 1912 и 1913 гг.). Из этого количества 127,8 млн.пуд., или 81,9% приходятся на Донскую и Кубанскую области, Екатеринославскую, Херсонскую, Ставропольскую, Самарскую и Саратовскую губернии.[xii]

То есть, в конце XIX – начале XX вв. экспорт хлеба из России возрастал главным образом за счет лишь семи губерний степной полосы.

Участие отдельных губерний в хлебной торговле было далеко не равноценным. Половину всей ржи в стране отправляли только 8 губерний, овса – 7, пшеницы – 5, ячменя – 2 губернии. Это показывает, насколько далеко зашла специализация отдельных губерний на товарном производстве хлебов. Приведенные данные говорят, что соотношение внутреннего и внешнего вывозного рынков – насколько его можно восстановить по железнодорожной статистике – в целом зеркально меняется в сравнении с концом 80-х и началом 90-х годов ХIХ века.

Теперь я бы хотел коротко охарактеризовать каждый из рынков главных хлебов.

Пшеница была главной экспортной культурой. В рассматриваемый период мировое производство пшеницы составляло около 6 млрд. пуд. Россия, собиравшая в среднем примерно 1 млрд. пуд., занимала среди производителей второе место после США. Пшеницей было занято около четверти посевов всех полевых культур, и такую же примерно часть суммарного сбора главных хлебов составлял ее урожай. При этом около трети сбора падало на озимую пшеницу, остальное количество – на яровую.

На карте № 1 показаны среднегодовые урожаи пшеницы в 1909-1913 гг. Как можно видеть, что Донская, Кубанская области и Самарская губерния - это главные производители пшеницы. Следом за ними идут Ставропольская и Новороссийские губернии (но без Бессарабской, где важнее было производство кукурузы). В отдельные урожайные годы к ним примыкают соседние Саратовская, Воронежская, Харьковская, Полтавская, Киевская, Подольская и Бессарабская губернии. Характерно, что к 1909-1913 годам в число зерновых лидеров выходит и Томская губерния, которая активно участвует не только во внутренней российской торговле, но и поставляет часть зерна на экспорт.

Карта № 2 показывает районы избытков и недостатков пшеницы. Картина, как можно видеть, совершенно ясная. Здесь, кстати, хорошо видно, как идет граница черноземного клина от Предуралья до Трансильвании и Румынии.

В 1909-1913 гг. доля пшеницы в потреблении главных хлебов составляла 28,3% в целом по стране и 24,1 % в Европейской ее части. В 34 из 87 губерний на нее приходилось от 1/3 до 2/3 потребления, причем 22 из этих 34 губерний располагались в Азиатской России. Две столичные губернии и Ферганская область поглощали 22,1% общего недостатка пшеницы, равного 216208 тыс. пуд., а 22 губернии с нехваткой от 3 до 10 млн. пуд. – 56,2 %. Более слабая, в сравнении с рожью, концентрация – по числу губерний – нехватки пшеницы отражает, полагаю, относительную ограниченность ареала производства товарной пшеницы, а также растущее ее потребление в губерниях ржано-овсяного пояса.

Избыток пшеницы в количестве 492,2 млн.пуд. распределялся между 32 губерниями. Почти 3/5 его концентрировалось в Донской и Кубанской областях и Самарской губернии, 27,6% – в Херсонской, Екатеринославской и Таврической губерниях, а 22,4% в пяти губерниях с избытком от 10 до 25 млн. пуд. То есть, 89,5% «лишней» пшеницы приходилось на 11 губерний.

Таблица 5. Динамика средних сборов, вывоза и остатка пшеницы в 1897-1913 гг. (тыс.пуд. и %)

Источники: Урожай 18… года; Обзор внешней торговли России …

В таблице 5 помещены данные о средних сборах, вывозе и остатке пшеницы в стране (урожай минус экспорт), сгруппированные по периодам большей или меньшей урожайности. Колебания сборов, как можно видеть, достаточно велики. Хотя доля вывоза от урожая, на первый взгляд, меняется незначительно, но ее количественное выражение вполне красноречиво. Из сопоставления показателей 1909-1913 гг. и 1897-1901 гг. следует, что из 476,6 млн. пуд. среднегодового прироста сборов ушло заграницу 112,3 млн. пуд., или 23,6 % прироста, а 364,3 млн. пуд., или 76,4%, осталось внутри страны.

При иной периодизации картина не изменится. В 1893-1898 гг. среднегодовая величина остатка равнялась 425,7 млн. пуд.,а в 1909-1913 гг. – 834,6 млн. пуд., или в относительном выражении, принимая показатели 1893-1898 гг. за 100 %, – 140,7, 150,7 % и 196,1 % соответственно. То есть, средний ежегодный остаток пшеницы за эти годы практически удвоился (!). Только за десятилетие с 1899-1903 по 1909-1913 гг. он вырос на 39,3%, почти на две пятых. В действительности, убежден, он был еще выше, т.к. во-первых, статистика урожайности занижала сборы, а, во-вторых, мы оперируем данными лишь по 63 губерниям Европейской России. Картина станет рельефнее, если рассматривать соотношение урожая и экспорта пшеницы для всей Империи, что возможно сделать, однако, начиная лишь с 1906 г.

Таблица 6. Железнодорожные перевозки пшеничных грузов (тыс.пуд. и %)

Источники: Дополнения к Статистическому сборнику МПС № 1,2 и 3; Материалы по пересмотру тарифов на перевозку хлебных грузов в 1896 г. Спб., 1897; Материалы к пересмотру торгового договора с Германией… Ч.1; «Сводная статистика перевозок по русским железным дорогам»; Статистические данные об отправлении и прибытии продовольственных грузов по русским железным дорогам… за 1912, 1913 и 1914 гг. Пг., 1916.

Таблица 6 показывает, что если в 1882-1884 гг. соотношение внутреннего и вывозного железнодорожного отправления пшеницы составляло 36,6% и 63,4%, то в 1908-1913 гг. ситуация зеркально изменилась – 66,2% и 33,8%. При этом протяженность железнодорожной сети за эти годы увеличилась с 23,8 до 69,2 тыс. км.

Сопоставление темпов роста отправления дает вполне ясную картину экспортное отправление увеличивается в 1,4 -1,6 раза, а внутреннее – в 4,7- 4,2 раза в зависимости от точки отсчета.

Полагаю, в рассматриваемый период экспорт пшеницы достигает своего потолка. Это, конечно, не означает, что, не начнись в 1914 г. Первая Мировая война, показатели 1913-го или даже 1910 года, рекордного по вывозу, не были бы превзойдены. Просто наши данные красноречив о говорят о масштабах роста внутреннего рынка пшеницы в конце XIX - начале XX вв. и его потенциале. Кстати, прогресс в ее потреблении заметен не столько на перевозках зерна, сколько на перевозках муки. Любопытный момент.

Рожь. Применительно к ней тезис о «голодном экспорте» выглядит совсем неубедительно, поскольку вывоз составлял небольшую часть урожая, притом же основная часть экспортного отправления ржи приходится на Новороссию, где рожь исторически не была популярна (лишь в Гражданскую войну она заменила пшеницу).

Рожь доминировала среди сельскохозяйственных культур в России. Она считается «главным крестьянским хлебом», – 36,3% потребления по стране в целом; 40,0 % в Европейской России. Она занимала свыше четверти всей посевной площади в стране и на нее приходилась почти треть общего сбора зерновых хлебов, причем площадь, занимаемая рожью, относительно постепенно снижалась.

Карта № 3 показывает среднегодовые урожаи ржи в 1909-1913 гг., а карта № 4 –области ее избытков и недостатков.

В 50 из 63 губерний Европейской России на рожь приходилось от 1/3 до 2/3 потребления главных хлебов, притом в 28 губерниях – более 50%. Нехватка ржи фиксируется в 51 губернии из 87, показатели которых мы рассматриваем; общая величина ее равна 105352 тыс. пуд. Более трети (35%) этого количества приходится на Петербургскую и Московскую губернии, 39,2 % – на Владимирскую, Петроковскую, Новгородскую, Тверскую, Смоленскую, Костромскую, Калужскую и Ярославскую, которые ввозили от 3 до 8 млн. пуд. ржи. Таким образом, почти 3/4 нехватки ржи в Империи было сосредоточено в 10 из 87 губерний.

В свою очередь, область избытков ржи почти разрезает Европейскую Россию строго в направлении с северо-востока на юго-запад. Граница проходит по линии северного чернозема (с изъятием Волынской и Орловской губерний. Общая величина избытков составляет 151,6 млн.пуд., 35,9 % которых сосредоточили Уфимская, Тамбовская, Самарская. Всего же 9 губерний производили 70,5 % всей «лишней» ржи в стране. Концентрация достаточно высокая.

Таблица 7. Железнодорожные перевозки ржаных грузов

Источники: см. таблицу 6.

Как следует из таблицы 6, транспортировка ржи по железной дороге достигает пика в 1901–1903 гг., а затем начинает снижаться. Рожь теряла былое товарное значение. При этом внутренние перевозки безусловно доминируют, доля их возрастает на четверть; напомню, что перевозки в Петербург, например, относятся к вывозным.

Схожую картина дает рынок овса. Россия со своим урожаем примерно в 1 млрд. пуд. (это порядка ¼ мирового производства) овса занимала второе место после США. На овес приходилось порядка ¼ потребления главных хлебов и в стране в целом, и в Европейской России.

Карта № 5 показывает среднегодовые урожаи овса в 1909-1913 гг.

Главные недостатки овса ожидаемо приходятся на губернии с развитым городским населением: на Петербургскую, Московскую, Варшавскую губернии, а также на Петроковскую – центр Лодзинского промышленного района. Избытки овса концентрировались прежде всего в ЦЧР, который и давал основную массу вывозимого овса.

Из таблицы 8 очевидно, что, как и в случае с пшеницей, соотношение внутреннего и вывозного отправления в начале и конце рассматриваемого нами периода меняется зеркально: 41%-59% и 58%-42%. Внутренние перевозки уверенно растут.

Таблица 8. Железнодорожные перевозки овса

Источники: см. таблицу 6.

Ситуации с ячменем самая простая. В начале ХХ века Россия была мировым лидером по производству этого хлеба – порядка 30% всего производства.

Об урожаях ячменя накануне Первой Мировой войны можно судить по карте № 6. Ячмень успевал вызревать даже в Архангельской губернии. Производили его везде, но суммарный недостаток его номинален – 9 млн.пуд. Однако в северной половине Европейской России ячмень был не слишком востребован, здесь роль главной кормовой культуры играл овес. Ячмень был популярен в черноземных районах, в Новороссии, Предкавказье, Закавказье, не говоря о Средней Азии. 85,5% из 236,9 млн.пуд. внушительных избытков ячменя сосредоточены в пяти Новороссийских губерниях и Кубанской области, откуда они через порты Черного и Азовского морей шли на экспорт.

Таблица 9. Железнодорожные перевозки ячменя

Источники: см. таблицу 6.

Еще раз подчеркну, что роль ячменя как экспортной культуры в пореформенное время неуклонно возрастала. К 1914 г. он вышел на первое место, обогнав в 1911–1913 гг. даже и пшеницу. Доминанта вывозного отправления очевидна, как показывает таблица 9. В то время как значение внешнего рынка для ржи, пшеницы, овса постепенно падало, для ячменя оно, напротив, возрастало, притом необычайно активно. Ячмень стал лидером по темпам роста посевных площадей и приростам урожаев.

В результате прежняя многокультурная сельскохозяйственная композиция Юга России меняется на наиболее выгодную в товарном отношении комбинацию – пшеницу и ячмень.

Диаграмма 3. Суммарный урожай и экспорт главных хлебов в 1894-1913 гг. (тыс.пуд.)

Диаграмма 3, полагаю, дает ясное представление о том, что экспорт хлеба явно не был угрозой «продовольственной безопасности» Российской империи. Вывоз был именно частью процесса обмена, торговли – не более того!

В процессе изучения данной темы я проанализировал 85 динамических рядов, содержащих данные о размерах урожаев, экспорта и остатков главных хлебов, стоимости хлебного вывоза, питейного дохода, акцизных доходов с сахара, табака, нефтепродуктов, спичек, а также железнодорожных перевозках 63-ти товаров и групп товаров – продовольственных, потребительских и народнохозяйственных (включая главные же хлеба) за 1894-1913 гг.,[1] содержащиеся в «Сводной статистики перевозок по русским железным дорогам», тарифной статистике Министерства финансов. Железнодорожные перевозки – достаточно важный и притом внятный показатель состояния экономики, в частности, уровня товарности сельского хозяйства, развития рынка и, соответственно, динамики покупательной способности населения и др.

Для каждого показателя вычислялись средние ежегодные приросты, полученные при построении линейных трендов динамических рядов, а также средние арифметические для периодов 1894-1905 гг. и 1906-1913 гг.[xiii]

Благодаря этому я получил дополнительную иллюстрацию вышесказанного о хлебном рынке России в конце XIX - начале XX вв. – ею являются данные таблицы 10.

Таблица 10. Средние ежегодные приросты урожаев, железнодорожных перевозок, экспорта и остатка главных хлебов в 1894-1913 гг. (тыс.пуд.)

Источники: Урожай 189…года. Спб.; Ежегодник Министерства финансов на 189.. год Спб.; Отчет Главного Управления неокладных сборов и казенной продажи питей за 1913 г. Пг., 1914. С.14; Обзор внешней торговли России по европейской и азиатской границе за 189… год. СПб; Сводная статистика перевозок по русским железным дорогам за 189… год. СПб.

Как можно видеть, экспорт ржи ежегодно уменьшался в среднем на 2742 тыс.пуд., а экспорт овса – на 193 тыс.пуд. В контексте темы «Голодный экспорт хлеба из России» отрицательные тренды вывоза ржи и овса, главных крестьянских хлебов, выглядят, полагаю, достаточно пикантно. Не слишком велик прирост экспорта пшеницы по отношению к приросту урожаев – 9,5%. И только прирост вывоза ячменя составляет 45,7% прироста сборов. Таким образом, мы вновь убеждаемся, что в предвоенное 20-летие отечественное сельское хозяйство определенно не «работало на Запад».

Но это не все. Корреляционный анализ указанных 85-ти динамических рядов (остатков, т.е. за вычетом трендов), привел к результатам, из которых сейчас следует остановиться. В таблице 11 показывается связь между урожаями главных хлебов, их перевозками, вывозом, стоимостью всего хлебного экспорта и питейным доходом.

Таблица 11. Коэффициенты корреляции между урожаями, перевозками и стоимостью вывоза главных хлебов и питейным доходом в 1894-1913 гг.

Источники: см.табл.10.

Эмпирически было известно (об этом писал и я), что не всегда заметна прямая связь между урожаем того или иного хлеба в каком-либо году и вывозом этого хлеба. Однако тот факт, что этой связи либо нет вовсе, либо она совершенно незначительна – представляется заслуживающим внимания, поскольку добавляет новый нюанс в понимание проблемы «голодного экспорта». Нетрудно видеть, что связь между урожаями ржи и овса и их вывозом практически отсутствует (предупреждая возможные вопросы, скажу, что подсчет корреляции с лагом этого вывода никак не поколебал, да и идея эта сама по себе в данном случае весьма уязвима). Не очень заметна связь урожая и экспорта для пшеницы (0,48), и действительно значима она для ориентированного на экспорт ячменя (0,88). Очень слабый коэффициент корреляции между сборами ржи и железнодорожной ее перевозкой, возможно, несколько занижен, потому что немалые объемы ржи перевозились в бассейне Волги, не попадая на рельсовые пути; это же относится и к овсу.[xiv] Однако в любом случае ясно, что не следует преувеличивать степень товарности серых хлебов, которые в массе, конечно, потреблялись на месте.

При этом приведенные данные подтверждают высказанное еще век назад мнение о постепенном падении значения ржи в общем объеме зернового производства Империи – в 1906-1913 гг. средние сборы в сравнении с 1894-1905 гг. выросли лишь на 2,2%, а остаток ржи (урожай минус вывоз) - на 5,4%. Для овса аналогичные показатели соответственно равны 16,2 и 19,3%, для пшеницы – 31,7% и 40,8%, для ячменя – 47,5 и 32,5%. Товарность красных же хлебов, особенно ячменя, заметно выше. Об этом говорит и достаточно сильная связь их урожаев с питейным и остальными акцизными сборами, а равным образом и с перевозками подавляющего большинства грузов (см.ниже).

Мифологический характер тезиса о «голодном экспорте» весьма наглядно выступает при сопоставлении стоимости хлебного экспорта и величины питейного дохода. Диаграмма 4, составленная на основании данных таблицы 12, заставляет, как мне кажется, задуматься о многом в наших знаниях и представлениях о своей истории.

Диаграмма 4. Сопоставление стоимости экспорта всех хлебов и питейного дохода в 1894-1913 гг.

На графике питейный доход сравнивается с суммарным экспортом хлебов, а также семян и жмыхов; я хочу избежать возможных упреков в занижении показателей вывоза.

Нетрудно видеть, что до 1899 г. питейный доход составлял порядка 80-95% стоимости хлебного экспорта, а после 1899 г. лишь в годы больших урожаев – 1909 и 1910 гг. – цена вывезенного хлеба слегка превысила цену выпитой водки, что прямо ставит вопрос о структуре бюджета населения. При этом я не учитывал ввоз спиртного из-за границы.

Таблица 12. Сопоставление ценности хлебного экспорта и размеров питейного дохода в 1893-1913 гг. (тыс.руб.)

Источники: Ежегодник Министерства финансов на 189… год; Отчет Главного Управления неокладных сборов и казенной продажи питей за 1913 г. Пг., 1914. С.14; Обзор внешней торговли России по европейской и азиатской границе за 189… год. СПб.

В 1913-м, последнем предвоенном году питейный доход достиг астрономической цифры в 952 млн.руб., т.е. был лишь на 16 млн.руб. (примерно 1,5%) меньше суммарного бюджета военного, (военно) морского министерств и министерства народного просвещения, притом что бюджет страны в 1913 г. составлял порядка 4 млрд.руб. Напомню, что по потреблению алкоголя Россия при этом не находилась в числе европейских лидеров.

Если ситуация, при которой цена выпитой населением водки составляет не 10 и не 20%, а свыше 80-90% стоимости вывозимых вторым экспортером мира хлебов, а затем свыше 10 лет намного ее превосходит, может именоваться «голодным экспортом», тогда в толковых словарях русского языка что-то нужно исправлять.

Я, разумеется, не буду сейчас обсуждать феномен удовлетворения человеческих потребностей, столь же сложный, сколь и интересный для понимания любой исторической эпохи. Однако приведенная информация, полагаю, сама по себе показывает, что полуторавековые народническо-марксистские причитания о несчастной доле жителей Империи и прежде всего крестьян стоят недорого. Во всяком случае, куда дешевле экспорта картофельной муки.

Впрочем, выводы присутствующие могут сделать сами.

Итак, тезис о «голодном экспорте», точнее о негативном воздействии экспорта хлеба на питание населения России и, в частности, крестьян не находит подтверждения в статистике производства, вывоза и перевозки хлебных грузов, а также других источниках. Преобладающую, и притом перманентно возрастающую роль в торговле хлебом играл внутренний рынок, что абсолютно естественно вытекает из законов рыночной экономики.

Тем не менее идея «голодного экспорта» оказалась весьма удобной пиар-находкой из разряда – «чем нелепее, тем лучше», и успешно эксплуатируется свыше ста лет, поскольку в течение этого периода потребность в негативном имидже имперской России была высока.

Наконец, замечу, что с экспортом связано несколько «родственных» недоразумений, по-своему отчасти понятных, но плохо сочетающихся с реальной жизнью. Одно из них связано с идеей запрета экспорта в голодные (и не только) годы, которая неоднократно дискутировалась как в России, так и в Европе в соответствующих ситуациях. Это «слишком по-человечески» (одна из частых фраз С.Ю. Витте). К слову, Екатерина II осудила ее еще в XVIII в.

Однако во второй половине XIX в. за критикой экспорта стояло не только стремление запретить, т.е. рефлекторный порыв защититься от угрозы, свойственный людям во все времена, но и вполне конкретное желание распределить вывозимые товары, которое и тогда уже имело вполне социалистическую окраску. Ведь начиная с Чернышевского, русская интеллигенция вовсю мечтала о государстве распределения, точнее, мечтала сама распределять (под интеллигенцией я, как это и считалось сто лет назад, подразумеваю политически активную и/или политизированную часть образованного класса России).

Другими словами, речь шла о том, что государство может прекратить экспорт и распределять хлеб (и вообще все на свете) внутри страны «сверху», подобно тому, как это будет при «военном коммунизме», а потом при «плановом социалистическом хозяйстве», игнорируя не только законы рыночной экономики, но и законы человеческой природы.

По сути, содержанием термина «голодный экспорт» в этом контексте является мысль о том, что нельзя что-то вывозить за рубеж, если не все жители страны потребляют экспортируемые продукты в достаточной степени. Сообразно с этой логикой Германия, условно говоря, должна прекратить экспорт «Мерседесов», поскольку часть немцев ездит на «Фольксвагенах», а некоторые и вовсе ходят пешком.

А, собственно говоря, почему это должно быть так? Если считать это требованиями морали, нравственности, то, на мой взгляд, такие мораль и требования весьма сомнительны, и к экономике не имеют отношения. Распределяют между рабами и крепостными. А люди свободные должны сами зарабатывать на то, что хотят потреблять.

Апологеты распределительной системы считают, что если, предположим, у кого-то не хватает молочных продуктов для ребенка, то вывоз масла заграницу аморален. Точка зрения не слишком основательная.

Во-первых, сначала нужно выяснить структуру бюджета недоедающей семьи, определить, на что она тратит деньги, понять уровень понимания родителями своих обязанностей по отношению к детям и меру их ответственности за свою семью, а уже потом переходить к обобщениям макроисторического и макроэкономического масштаба. У многих присутствующих, полагаю, есть знакомые, которые обожают жаловаться на свою трудную жизнь, но при этом далеко не используют те возможности, которые есть у них для того, чтобы эту жизнь улучшить. Всегда есть люди, которым проще оправдывать свои недостатки несовершенством окружающего мира.

Во-вторых, наивно думать, что количество товаров на рынке не зависит от степени уверенности производителей в том, что они продадут свою продукцию. Кто сказал, что при отсутствии сколько-нибудь гарантированного рынка сбыта, объем производства того или иного товара будет на том же уровне, что и при наличии такового? Что, например, то масло, которое вывозится якобы в ущерб чьему-то питанию, было бы выработано? Спрос рождает предложение. И когда у сибирского маслоделия на рубеже веков появился новый рынок сбыта в Англии, чем сибиряки до сих пор с полным основанием гордятся, это стало приносить больший доход тем крестьянам, которые его производили. Подобные примеры есть под рукой у всех нас – вспомним, хотя бы варианты придорожных торговли и питания, что на шоссейных, что на железных дорогах. Кто будет строить шашлычную на проселке?

Возьмем историю хлопководства в Средней Азии. Когда, наконец, был определен сорт американского хлопка, который мог успешно культивироваться в Туркестане, потребовались прицельные усилия правительства, в первую очередь в таможенной сфере, чтобы сделать хлопок привлекательной для дехкан культурой, поскольку производить хлеб и кормовые травы поначалу было выгоднее. Как только были созданы условия, сделавшие производство хлопка более прибыльным, чем выращивание хлеба и кормовых трав, – появилось отечественное хлопководство.

Еще раз повторю, что рынок, неважно – внешний или внутренний – создает для крестьян стимул производить, работать больше и пр. Они готовы приложить дополнительные усилия, если они будут хоть как-то вознаграждены, а если нет – зачем работать? Кровавый кризис продразверстки и переход к НЭПу, а также все кризисы хлебозаготовок в 1920-е годы, кажется, доказали это более, чем определенно.

А какой процент потребляемых в советское время продуктов давали приусадебные участки!?

Кстати, пореформенная Россия имела опыт запрета экспорта хлеба, и он оказался весьма поучительным. С началом голода 1891 г. министр финансов И.А. Вышнеградский вынужден был «под напором общественного мнения и под влиянием тех же газет, которые так недавно еще поощряли усиленный экспорт хлеба, прибегнуть к таким чрезвычайным мерам, как воспрещение вывоза заграницу не только ржи в зерне, ржаной муки и отрубей, но затем, в октябре и ноябре того же года, и всех прочих хлебов и вырабатываемых из них продуктов. Трудно, однако, сказать, чтобы эти меры, тогда же сопровождавшиеся потрясением всей нашей хлебной торговли и еще пагубнее отразившиеся на ней впоследствии, оказали сколько-нибудь благодетельное влияния на хлебные цены, которые продолжали расти неудержимо вплоть до весны 1892 года, когда началось довольно быстрое их падение, невзирая на то, что до нового урожая было еще далеко» [xv] - так комментирует указанную акцию один из крупнейших специалистов по сельскому хозяйству конца XIX - начала XX вв. А.С. Ермолов, министр земледелия Александра III и Николая II. Итак, запрет экспорта не снизил цены на внутренних рынках – они поднимались вплоть до весны, когда выяснились хорошие виды на урожай, и обнаружились (!) большие запасы хлеба. Если бы не запрет вывоза, то, возможно, часть этих запасов ушла бы заграницу, однако Ермолов сомневается в этом, поскольку тогда внутренние цены были выше заграничных.

После 1891 и 1892 гг. был ряд сравнительно благоприятных урожайных лет, но сельское хозяйство страны еще долго переживало последствия одной из самых радикальных мер для борьбы с неурожаем 1891 г. – запрещения вывоза хлеба заграницу, в связи с последовавшей вскоре затем таможенной войной с Германией.

Германия и Англия были важными потребителями русского хлеба (в Германию поставлялись рожь и овес, а в Англию – преимущественно пшеница). В эти годы основным конкурентом России на европейских рынках были США, которые до 1890-х гг. предпочитали производить и экспортировать более дорогую пшеницу, нежели рожь. Пшеничный рынок Европы Россия делила с США, однако в отношении овса и в еще большей степени ржи Россия была вне конкуренции, особенно на германском рынке.

В 1880-х гг. Германия, защищая интересы своего сельского хозяйства под влиянием аграриев, а отчасти в ответ на повышение российских таможенных пошлин на ряд германских товаров, прежде всего, на металлические изделия, наложила пошлину на русские хлеба. Россия тем не менее приступила к пересмотру таможенного тарифа в смысле еще большего усиления протекционизма, и в Германии обсуждалась идея еще большего повышения пошлин на ввозимый из нее хлеб .

«Однако германское правительство», – пишет Ермолов – «колебалось осуществить эту меру, опасаясь того, что она может вызвать неудовольствие со стороны потребителей русского хлеба в Германии вследствие чрезмерного повышения цен на него, без нашего хлеба там не считали возможным обойтись. Но вот наступил голодный 1891 год и мы сами запретом вывоза нашего хлеба сыграли Германии в руку. Русский хлеб исчез с ее рынков, как и с английских, но наше место немедленно же заняла на них Америка, которая скоро и рожь начала более прежнего производить и вывозить, чтобы завладеть рынком германским. Тогда и Германия, убедившись, что она может обойтись без нашего хлеба, перестала с нами церемониться и в конце 1891 года заключила ряд торговых договоров на базисе понижения хлебных пошлин со всеми конкурирующими с нами странами, ввозящими на германские рынки зерновой хлеб. После этого наши рожь и пшеница стали оплачивать при ввозе в Германию пошлину в 11 коп. с пуда, а овес на 10 коп. бόльшую, нежели хлеба других стран.

В отместку за это Россия ввела двойные таможенные тарифы на ввозимые к нам германские товары, и началась так называемая таможенная война наша с Германией. Немцы ответили дальнейшим на 50% повышением хлебных ставок на русские хлеба, и нам пришлось оплачивать рожь и пшеницу пошлиною на 31 к. с пуда, а овес на 25 к. более высокою, нежели наши конкуренты; важнейший для нашей хлебной торговли германский рынок был для нас почти совершенно закрыт. А за это время положение Америки на нем все более и более упрочивалось. Когда же запрещение заграничного вывоза было у нас отменено, и, начиная с 1893 года, вступил ряд высоко урожайных лет, когда мы вновь получили возможность вывозить свои громадные в ту пору хлебные избытки заграницу, то оказалось, что за время приостановки нашего экспорта торговые конъюнктуры на заграничных рынках совершенно и к полной нашей невыгоде изменились.

Многие из рынков были почти потеряны, и России пришлось их завоевывать заново. Для этого ей, с одной стороны, пришлось пойти на серьезные уступки в пользу Германии в своем таможенном тарифе, чтобы добиться некоторых от нее уступок в хлебных тарифах в свою пользу, что и было зафиксировано в таможенном договоре с Германией 1894 г., а, с другой стороны, значительно понизить цену на свой хлеб, что, естественно, «самым пагубным образом отразилось на нашем сельском хозяйстве» [xvi].

«Таким образом», – подытоживает Ермолов – «наши сельские хозяева, как землевладельцы, так и крестьяне, большинство которых во всех хлебородных местностях России тоже ставит свой хлеб на рынок, потерпели колоссальные убытки и под влиянием неурожая 1891 и отчасти 1892 года, когда большинству из них продавать было нечего, а напротив, самим приходилось покупать и хлеб, и корма, – и от непомерного, ниже стоимости производства, падения цен на хлеба, когда запрет вывоза был снят, но заграничные рынки оказались уже в значительной мере и надолго для нас потерянными, а затем под влиянием повышенных германских тарифных ставок на наш хлеб.

В течение многих лет мы из этих крайне для нашего сельского хозяйства невыгодных условий выбраться не могли и долгие годы нам пришлось расплачиваться за такую меру, как воспрещение вывоза русского хлеба, которое ожидаемую от него пользу в голодный год едва ли принесло, но зато самым пагубным образом отозвалось на нас же впоследствии. И надо надеяться, что к подобной мере, совершенно основательно… осужденной еще в XVIII столетии, мы уже никогда, ни при каких условиях возвращаться не будем» [xvii].

Применительно к стране, живущей по законам рыночной экономики, идея сформулирована и раскрыта вполне внятно.

А теперь позволю себе коротко напомнить о том, что произошло, когда после 1917 г. призрак вожделенного «государства всеобщего благоденствия», воплощения уравнительно-распределительных мечтаний русской интеллигенции и апогея нерыночной экономики стал реальностью.

Надо сказать, что наша история дает воистину страшные примеры материализации лживых мыслей и слов.

Настоящий голодный экспорт – это когда Сталин ограбил крестьянство в коллективизацию так, как никаким татаро-монголам вкупе с крепостническим государством не снилось, и вывез изъятый хлеб за границу, чтобы купить заводы, заплатить Альберту Кану и др., уморив голодом миллионы людей. А до этого, напомню, во время Гражданской войны была репетиция коллективизации – продовольственная диктатура, комбеды и продразверстка, когда хлеб также реквизировали «за бесплатно», обрекая людей на голодную смерть. Ленин звучно именовал это «непосредственным переходом к коммунистическому производству и распределению».

В несколько меньшем масштабе ситуация повторилась в 1946-1947 гг., когда «государство рабочих и крестьян» сознательно пошло на голод, накапливая запасы для отмены продовольственных карточек и предстоящей денежной реформы 1947 года. При этом из «соображений престижа» оно не только отказалось от международной гуманитарной помощи, но и вывезло 2,5 млн. тонн зерна в страны Восточной Европы (см.ниже).

Вернемся, однако, к России в конце XIX - начале XX вв. Уже приведенные факты требуют корректировки привычных представлений о покупательной способности населения.

О правительственной продовольственной помощи.

Логичным представляется после доказательства мифологического характера тезиса о «голодном экспорте» обратиться к смежному сюжету – продовольственной помощи населению, пострадавшему от неурожая.

Продовольственная помощь существовала при крепостном праве. На барине, по закону, лежало две основных обязанности в отношении крестьян – он не должен был допускать их до нищенства и обязан был кормить в голодные годы. Поэтому слова княжны Марьи, сказанные крестьянам во время «Богучаровского бунта» о том, что они могут брать хлеб, следует понимать в контексте эпохи, т.е. не нужно видеть в этом предложении что-то из ряда вон выходящее. При этом князья Болконские были, судя по «Войне и миру», хорошими помещиками (хотя старый князь едва ли сделал бы богучаровских мужиков «вольными хлебопашцами», подобно князю Андрею, воспользовавшемуся Указом 1803 г.).

Значимость этой проблемы для понимания реальной жизни русской деревни и психологии отечественного крестьянства в предвоенную четверть века совершенно не оценена.

Один пример. Правительство задолго до отмены крепостного права было озабочено «устранением вредной мысли поселян о безусловном праве их требовать пособие от правительства». Еще в 1833 г. Государственный Совет во время обсуждения вопроса об организации работ констатировал наличие «превратного мнения, укоренившегося у крестьян», будто бы правительство обязано продовольствовать нуждающихся из них, причем требуя настоятельно пособия, они в то же время продают собственные свои запасы и отказываются от работ у помещиков, домогаясь безусловной дачи им хлеба. События такого рода и бывшие даже при том беспорядки убеждают в необходимости принятия заблаговременно мер, кои, побуждая нерадивых и беспечных к трудолюбию, постепенно истребили бы вредную для государства и для собственного благосостояния поселян мысль о праве их на пособие от владельцев и правительства»[xviii].

То есть, настроения, которые позже назовут иждивенческими, вполне отчетливо проявлялись у крестьян и до 1861 г., и это естественно, ибо они (настроения) были прямым порождением крепостничества. Ход рассуждений крестьянства был примерно таким: мы от вас (помещиков и правительства) полностью зависим, вы за нас решаете все – как нам жить, когда жениться, когда ложиться спать, идти ли в рекруты и т.п. Поэтому будьте любезны кормить нас, если Бог не дал урожая. Эти настроения закономерно перешли и в новую эпоху, поскольку за годы реализации реформы 1861 г. крестьяне не почувствовали себя свободными людьми в полной мере, но это отдельная тема.

Народники, затем советская историография, а теперь и новая генерация поклонников «Отца всех народов, кроме репрессированных», обожают рассуждать о голодовках в царской России, однако упорно игнорируют наличие в стране продовольственной системы, продовольственного законодательства, призванного поддержать питание жителей страны в неурожайные годы. Игнорируют, понятно, для удобства – в идее антинародного государства, обрекающего свое население на нищету, заботе правительства об этом населении места быть не может.

Любой, кто не знаком с этой проблематикой специально, но со школы знает о народных страданиях, о «голодном экспорте» (а кто о них не знает?), совершенно естественно полагает, что «ненавистное» царское правительство выкачивало из деревни хлеб – наподобие того, как это делала советская власть – обрекая на голодовки миллионы крестьян, и никаким образом не заботилось о борьбе со стихийными бедствиями в виде частых неурожаев. На деле же имперская власть тратила значительную часть государственного бюджета на продовольственную помощь, чего русская интеллигенция как бы и не замечала, точнее, обращала на это свое высокое внимание, как мы увидим, лишь для того, чтобы снова и снова обличать власть в некомпетентности. И этот заговор молчания, как и идея «голодного экспорта» оказался вполне успешным.

Между тем без учета феномена продовольственной помощи понять пореформенную Россию невозможно. Не ставя, понятно, задачей подробное его описание, укажу некоторые важные его характеристики.

В 1864-1890 гг. продовольственный устав, с некоторыми дополнениями действовал в полном своем объеме, без принципиальных отступлений от его духа.

Комитет Министров и другие правительственные органы много лет словом и делом убеждали население в том, что Власть «в годину неурожая оказывает ему временную помощь, но не иначе, как в виде ссуды, которую ему, во всяком случае, придется потом возместить.

Всякая идея безвозвратных пособий, даровой кормежки, самым энергическим образом отвергалась—население получало ссуды под ответственностью земств, которым было предоставлено их распределение среди нуждающихся,— и фактически их возвращало… За весь этот период продовольственный фонд во всех его видах был в действительности фондом оборотным, и правительство, приходя в тяжелые годы на помощь пострадавшему населению, оказывало ему такую помощь только заимообразно, отнюдь не принимая на себя даже и в эти годы дарового его прокормления.

То начало, что ресурсы государственного казначейства, пополняемые за счет всего русского населения, не могут служить для содержания одной его части на средства, собираемые с другой, стояло твердо, а потому твердо стояла и вся основанная на этом начале продовольственная система»[xix].

Черту под сравнительно благоприятным 25-летним периодом руководства земствами продовольственным делом в России подвел страшный по тем временам голод 1891 г.

Бедствие в разной степени затронуло 27 губерний, и А.С.Ермолов оценивает сумму казенных ассигнований на помощь населению, которую ему удалось подсчитать, в 172 млн.руб. Для сведения – в 1887 г. расходы Империи на оборону составили 251,8 млн.руб. (211,8 млн. руб. пришлось на военное министерство и почти 40 млн.руб. – на морское)[xx].

Для понимания многого из того, что случится в стране в последующую четверть века, и, в частности, специфики формирования иждивенческой психологии крестьянства в конце XIX - начале XX вв., о которой так много пишут ненароднические дореволюционные авторы, крайне важно следующее.

Несмотря на стремление властей соблюдать определенные принципы (правила) в продовольственной помощи, «Весть о «способии», о «Царском пайке», широко распростра­нялась по всему пространству пострадавший, губерний и внушила населению глубоко в него внедрившуюся мысль о том, что оно имеет право на пособие, что Правительство обязано его кормить, и.притом всех без разбора. На каждое исключение кого бы то ни было из списков нуждающихся крестьяне стали смотреть уже как на притеснение на злоупотребление. Более того, во многих местах распространялось убеждение, что Царь прислал деньги на помощь всем, поровну, а если кому не дают, то это значит чиновники, либо помещики, часть Царских денег утаили, себе присвоили. Бывали случаи самых назойливых со всевозможными угрозами, требований от лиц, заведовавших раздачей хлебных ссуд и даже оказывавших населению благотворительную помощь на частные, иногда собственные средства»[xxi].

Голод был тяжелым испытанием для страны. Трудным было и положение, в котором оказалась Власть. И она вступила на путь, который совершенно укладывался в привычную патерналистскую схему ее отношений с подданными – она начала облегчать условия возврата продовольственных ссуд.

Высочайшее повеление 23 июля 1892 г. установило, что продовольственные ссуды, выданные по случаю неурожая 1891 года, крестьяне могут возвращать, по своему желанию, либо деньгами, соответственно заготовительной цене хлеба, или натурой из расчета пуда за пуд полученного хлеба. В числе прочего, это означало, что за полученный правительством с населения натурой хлеб из общей суммы земских продовольственных долгов казне списывалась сумма, равная стоимости полученного хлеба, но по той цене, в какую он обошелся земству.

Через год, 20 июня 1893 г., вышел Высочайший Указ, согласно которому для дальнейшего облегчения уплаты продовольственных ссуд, выданных в предшествующие годы, эти ссуды взыскивались не по заготовительным ценам на хлеб, а сообразно к средним ценам на рожь и овес за последнее десятилетие.

Не вдаваясь в детали этих законодательных актов (важные сами по себе), отмечу, что на их основании было тогда же списано с населения до 52 млн.руб. лежавших на нем долгов[xxii].

14 Ноября 1894 г. Высочайшим Манифестом, изданном по случаю свадьбы Николая II, с населения было сложено еще около 50 млн.руб. продовольственных долгов[xxiii].

Все это радикально изменило ситуацию с продовольственной помощью.

А.С.Ермолов: «Эти меры, благодетельные по своим намерениям, так как ими имелось в виду снять с населения лежавшие на нем тяготы, освободив его от обязанности возврата долгов, зачисленных за ним в бедственные годины неурожаев, внушили, однако, крестьянам ту пагубную мысль, что продовольственная помощь, оказывается им безвозвратно, что продовольственных ссуд с них обратно взыскивать не будут. Нужно ли говорить о гибельных последствиях этого воззрения, глубоко теперь укоренившегося в народ?»[xxiv]. Официальный Отчет Управления сельской продовольственной частью МВД за 1912 г. продолжает эту мысль: «Население все более и более приучалось смотреть на предъявляемые к нему местными крестьянскими учреждениями требования об уплате продовольственных долгов, как на исполнение пустой фор­мальности, а на полученные им ссуды, как на безвозвратное пособие – «Царский паек»»[xxv].

Под знаком изменившейся политики Власти прошли 1891-1900 гг. Продовольственное дело формально еще оставалось в ведении земств, однако фактически руководство им все больше уходило к правительственным органам – центральным и местным.

Сложение долгов не отменяло и других мер, облегчавших положение нуждающихся, таких, как закупки правительством лошадей для крестьян (однажды - без малого 70 тысяч), неоднократное разрешение Министерством земледелия и государственных имуществ крестьянам пасти скот в казенных лeсах, косить сено, а также к заготовке веток лиственных пород на корм скоту, к сбору мха, хвои и листьев на подстилку скоту и к добыче песку, камня и гальки на казенных землях, за соответствующий отработок и многое другое.[xxvi]

За 1891-1900 гг. из средств Казначейства и из общеимперского продовольственного капитала на поддержку населения в годы неурожаев, на поддержание крестьянского скотоводства и на организацию общественных работ было отпущено 230 млн. руб. (не считая 1,6 млн.руб. лесного ведомства), т.е. в среднем за год – более 23 млн.руб.[xxvii]

Из этих почти 232 млн.руб. порядка 90% - 211 млн. руб.- подлежали возврату (ссуды продовольственные и семенные, на прокорм скота, на покупку лошадей и пр.). Меньшая часть, израсходованная на общественные работы и другие надобности, затрачивалась безвозвратно.

На деле же население вернуло лишь около 19 млн.руб., а большая часть долгов была аннулирована Всемилостивейшими манифестами, Именными указами и Высочайшими повелениями. Из одних только ссуд по неурожаю 1891 —1892 г.г. сложено было, как говорилось уже, свыше 100 миллионов рублей. Остальное составляли расходы безвозвратные, долги губернским капиталам, долги за отпущенных лошадей и пр., также в основном позже сложенные.[xxviii]

Напомню, что бюджет страны в эти годы составлял порядка 1440 млн.руб[xxix]. Понятно, каким тяжелым бременем ложились на Казначейство продовольственные расходы.

Как кажется, обзор продовольственной помощи в 1900-х гг. целесообразно предварить следующей информацией, которая содержится в учебнике Истории России, выпущенном МГПУ, и которая позволит лучше представить финансовый масштаб обсуждаемых проблем.

«По сведениям фабрично-заводской инспекции средняя по России зарплата за год составляла: в 1900 г. - 194 руб., в 1908 г. - 245, в 1913 г. - 263 руб. У металлистов, металлургов она доходила в 1913 г. до 500 (на Путиловском заводе - 610, у металлистов Петербурга -546 руб.). Самые низкие зарплаты были у текстильщиков - 215 и у пищевиков - 240 руб. Таким образом, средние месячные зарплаты колебались в 1913 г. от 18 (у ткачей) до 50 руб. (у металлистов). Начинающие рабочие получали ниже средней зарплаты, квалифицированные - выше.

У рабочих, не относящихся к фабрично-заводской инспекции, заработки в 1913 г. были следующие: чернорабочие – 30 руб. в месяц, строители (столяры, штукатуры, слесари и др.) - 56, монтеры - 70-80, машинисты на железной дороге -80-100 руб. В среднем с 1908 г. по 1913 г. зарплаты рабочих по стране поднялись на 7,5 %, а индекс всех розничных цен - на 5,3 %, т.е. росла и реальная зарплата. Доплаты к зарплате увеличивали ее примерно на 10-60 %.

…Представление об уровне жизни населения не может быть полным без указания цен на продукты, услуги и основные предметы потребления.

Среднегодовые цены в 1913 г. в Москве (кстати, в провинции, особенно в сельской местности и на Юге, продукты стоили дешевле, в Петербурге - чуть дороже), по данным статистических справочников, были следующими (в коп. за 1 кг):

• Хлеб черный — 5
• Вино (1 л) — 40
• Хлеб белый — 12
• Ситец (1м) — 18
• Мука ржаная — 6
• Сукно (1 м) — 2,8 руб
• Мука пшеничная — 7
• Ботинки женские — 4 руб
• Картофель — 2
• Полуботинки мужские — 3 руб
• Говядина выс.сорта — 50
• Сапоги — 7 руб.
• Молоко (1 л) — 8
• Полушубок — 15 руб
• Колбаса вареная — 35
• Билет в Большой театр — 32
• Колбаса копченая — 75
• Билет в кино — 18-20
• Чай (фунт) — 150
• Визит к врачу — 20
• Масло растит. (1 л)— 32
• Плата за обучение ребенка в школе — 2 руб. в мес.
• Масло сливочное — 70-90
• Сервиз фаянсовый на 12 человек — 10 руб.
• Крупа гречневая — 9
• Водка (1 л) — 30

На питание тратилось в среднем, по материалам бюджетных обследований, у низкооплачиваемых одиноких мужчин 46 % заработка, у среднеоплачиваемых - 33, у семейных - 57 и 45 % соответственно. Более половины питалось дома, это считалось дешевле и вкуснее. Преобладала пища хлебно-овощная (щи, каша, хлеб, картошка, капуста). В рацион входило мясо, жиры, рыба, сахар. Фрукты почти отсутствовали, молочные продукты покупались главным образом семейными, имеющими детей.

Второе место занимали расходы на квартиру, отопление и освещение. Можно было снять по сравнительно дешевым ценам: «угол» (1 руб. в месяц в 1913 г. в Москве, в центре - дороже), комнату (от 3 руб. и выше; в центре с прислугой - 11 руб.), снять или купить квартиру (квартплата в среднем 20 коп. за 1 метр квадр.) или дом.

Приведенные цены и зарплаты показывают, что в среднем рабочие могли неплохо питаться и найти жилье, но в то же время малооплачиваемые жили в плохих условиях в казармах, на мелких предприятиях часто ночевали в рабочих помещениях, а их питание, по отзывам санитарных врачей, было недостаточным. Водку пили почти все рабочие, но среднее потребление (5 л чистого алкоголя в год на душу населения) было не выше, чем в других странах»[xxx].

Полезно также знать, что построенный в США знаменитый крейсер «Варяг» обошелся России в 4 млн. 233 тыс. руб. (2 млн. 138 тыс.долларов).[xxxi]

В 1901 г. произошел новый неурожай, потребовавший новых значительных расходов. Ситуация в сельском хозяйстве страны оставалась такой, что несмотря на то, что 1902-1904 гг. были вполне благоприятными, каждый год происходили очередные «инъекции» из Государственного Казначейства на подкрепление общеимперского продовольственного капитала, и из этого капитала на помощь отдельным губерниям.[xxxii]

Долг населения по продовольственным ссудам на начало 1901 г. составлял 52,7 млн. руб., а вернуло оно к 1905 г. лишь 771 тыс.руб. Между тем за те же годы во исполнение различных актов о предоставлении населению облегчений по взысканию с него продовольственных ссуд, списано со счетов долгов продовольственному капиталу 24,9 млн.руб.

И все же, несмотря на это, к 1 января 1905 г. долги снова возросли до 127,6 млн.руб., т.е. увеличились за 4 года на 74,9 млн.руб.[xxxiii]

25 июня 1904 г. вышло Высочайше утвержденное Положение Комитета Министров о порядке взыскания продовольственных долгов по ссудам, выданным до 1 января 1901 г., продолжавшее «облегчительную» тенденцию прежних лет.

11 августа 1904 г. последовал Высочайший манифест, изданный по случаю крещения наследника цесаревича и великого князя Алексея Николаевича, содержавший новые и воистину царские милости подданным.

В частности, со всех вообще крестьян манифест слагал недоимки по выкупным, земским и другим сборам, накопившимся на день его издания. Очень серьезное облегчение – даже в сравнении с предыдущими актами – вновь получили крестьяне, пострадавшие в прежние годы от неурожаев.[xxxiv]

Высочайший указ Сенату от 5 апреля 1905 г., изданный во исполнение положений Манифеста 11 августа, продолжил ту же линию, т.е. был направлен, как и предыдущие, на облегчение бремени продовольственных долгов, лежащих на населении.

Из наиболее значительных милостей следует, как кажется, отметить следующие. Из общей суммы продовольственных долгов, которые лежали за населением всем продовольственным капиталам по ссудам, выданным в неурожай 1891-1892 гг., и за время 1894-1904 гг. (от свадьбы Николая II по день рождения наследника Алексея Николаевича), повелевалось сложить в Казанской, Нижегородской, Новгородской, Псковской, Самарской, Саратовской, Симбирской, Уфимской губерниях и в Терской области две трети, а в прочих губерниях половину всех долгов. Сложение решено было производить для всех должников, без различия их состоятельности. Кроме того, полностью освобождались от продовольственных долгов те семьи, члены которых были призваны из запаса в действующую армию и во флот во время войны с Японией.

Общая сумма указанных долгов составляла тогда 116,7 млн.руб. Согласно положениям Указа должно было быть сложено порядка 72,9 млн.руб., после чего общее количество долгов, остававшихся за населением и подлежавших взысканию, определялось в сумме 47,7 млн.руб.

На деле сложено было гораздо больше. Согласно отчету ведомства Государственного Контроля за 1905 г. было исключено со счетов общеимперского продовольственного капитала долгов казне 90,7 млн.руб. В долгах же населения этому капиталу осталось на 1 января 1906 г. 46,9 млн.руб.

Население тогда было должно общественным капиталам 9,4 млн.руб. деньгами и хлебозапасным магазинам натурой 45 млн.пуд. озимого и 22 млн.пуд. ярового хлеба. Эти долги не были сложены и подлежали взысканию полностью. Однако дальнейшие положения того же Указа серьезно смягчали режим взыскания этой задолженности.

Последним пунктом Указа 5 апреля 1905 г. списывался долг общеимперского продовольственного капитала Государственному Казначейству в размере 75,1 млн.руб.[xxxv]

Таблица 13. Ассигнования Казначейства в имперский продовольственный капитал (млн.руб.)

Источник: Отчет по продовольственной кампании 1908-1909 гг. СПб., 1910. С.151

Здесь следует заметить, что по закону право на помощь из общего по Империи продовольственного капитала имело население тех местностей, которые участвовали в его образовании (за счет особых сборов). Однако, когда капитала стало не хватать и деньги для него начало выделять Государственное Казначейство, это правило во многом утратило свое значение. Так, в 1900-х гг., а особенно с началом аграрной реформы Столыпина ссуды «стали выдаваться населению таких местностей, которые не участвовали в его образовании и таким разрядам сельских обывателей, которые не имеют права на ссуды из названного капитала. К числу последних относятся переселенцы. Из числа переселенцев правом на ссуды пользуются лишь те, положение которых окончательно определялось на местах нового водворения, так как между ними и прочим крестьянским населением Империи в отношении права на продовольственную помощь не существует никакой разницы. Однако в последние продовольственные кампании помощь оказывается и прочим категориям переселенцев, находившихся в периоде водворения и даже новоселам, вовсе не производивших посевов на местах нового поселения. Попечение о новоселах составляет обязанность Главного Управления Землеустройства и Земледелия на основании 42 и 48 статей правил о переселении, в силу коих оказание помощи переселенцам в течение первых трех лет возложено на Главное Управление из особых кредитов на домообзаводство. Недостаток этих кредитов в связи с острой нуждой переселенцев побуждал МВД выдавать продовольственные и семенные ссуды и переселенцам указанной категории с разрешения Совета министров»[xxxvi].

О динамике движения размеров общеимперского капитала можно судить по таблице 13.

Даже этот очень краткий обзор продовольственной помощи в конце XIX - начале XX вв. позволяет судить о направлении вектора социальной политики правительства, и это направлении имеет очень мало общего с привычными штампами традиционной историографии.

В таблице 13 систематизированы погубернские сведения о неурожайных годах за период 1867-1908 гг., приводимые А.С. Ермоловым в своей капитальной монографии «Наши неурожаи и продовольственный вопрос».

Таблица 14. Неурожайные годы в 1867-1908 гг.

Источник: Ермолов А.С. Наши неурожаи и продовольственный вопрос. Спб., 1909. Т.2. С.4-6;

Из таблицы 14 следует, что реже всего – 1-2 раза за более чем 40 лет – неурожаи официально отмечались в 10 губерниях, в числе которых три Юго-Западных, две Прибалтийских, две Литовских, одна Белорусская, одна Малороссийская; исключение –Ярославская губерния. За 43 года ни единого раза не по­лучали ссуд из общеимперского продовольственного капитала губернии Гродненская, Курляндская, Минская и Московская, а также 10 польских губерний, в которых полных неурожаев не было вовсе.[xxxvii]

Таблица 14а. Губернии, получавшие наибольшие ассигнования на продовольственную помощь в 1891-1908 гг.

Источник: Ермолов А.С. Неурожаи и продовольственный вопрос… Т.2. С.7-28; Отчет по продовольственной кампании 1910-1911 гг. Управления сельской продовольственной частью МВД. Спб. 1912. С.102-103.

Таблица 14 показывает также, что за пореформенный период область все чаще повторяющихся неурожаев сместилась с северных и cеверо-западных губерний на восток и юго-восток Европейской России, захватив и ЦЧР. В Малороссии и Юго-Западном крае не­урожаи бывали только спорадически, а в Новороссии повторялись чаще.

Однако по числу неурожайных лет сложно судить о масштабах неурожаев в отдельных губер­ниях. Так, лидер по числу неурожайных лет, Таврическая губерния, за 21 год получила всего 4008 тыс.руб., а Самарская губерния за 19 лет – 64473 тыс.руб.

Поэтому более показательными являются сведения, во-первых, о величине ассигнований из общеимперского продовольственного капитала для борьбы с неурожаями, и, во-вторых, о сумме задолженности губерний этому капиталу, особенно с учетом «целого ряда оказанных населению милостей, в виде сложения с него, в силу Царских манифестов и Высочайших указов, большей части лежавших на нем продовольственных долгов»[xxxviii].

Таблица 14а позволяет судить о размерах правительственных ассигнований на продовольственную помощь в наиболее нуждавшиеся 18 губерний, которые получили в 1891-1908 гг. более 5 млн.руб., а также сведения о задолженности этих губерний общеимперскому продовольственному капиталу и общей сумме их продовольственных долгов, дополненные информацией Управления сельской продовольственной частью МВД о долгах продовольственным капиталам на 1 января 1912 г.

Все эти губернии образуют единый массив, охватывающий ЦЧР, Среднее и Нижнее Поволжье, а также Приуралье (за его пределами остаются лишь Псковская и Херсонская губернии). Ермолов пишет, что население этого региона «всего чаще и всего больше пользовалось казенными воспособлениями, многие годы состоя, так ска­зать, на казенном иждивении», получив 93,5% зафиксированной Ермоловым гигантской суммы продовольственной помощи в без малого полмиллиарда рублей[2]. (Напомню, что «Большая флотская программа» оценивалась в 430 млн.руб.). И хотя населению этих губерний были прощены и списаны со счетов громадные суммы, на него приходилось почти 90% долга общеимперскому капи­талу и свыше 80% общей продовольственной задолженности населения Европейской России.

Комментируя данный список, Ермолов акцентирует тот факт, что преобладают в нем губернии черноземные, в которых земледелие искони составляет главное… занятие населения. Другую их отличительную черту составляет то, что в них господствует среди крестьян общинная форма землевладения». И, напротив, губернии, не получавшие помощи от правительства, – в подавляющем большинстве губернии с подворным землевладением (Гродненская, Ковенская, Могилевская, Московская, Подольская, Полтавская, Лифляндская, Курляндская, Эстляндская и губернии Царства Польского, на которые «впрочем, и не распространяются никакие пра­вила нашего продовольственного устава»[xxxix] Они же были самыми исправными налогоплательщиками, занимая последние позиции по размерам долгов, по недоимкам[xl] (см.ниже). В Западных губерниях еще с конца 1870-х гг. начался стихийный процесс землеустройства, и сотен деревень разверстались на хутора и отруба.[xli]

Общий вывод А.С. Ермолова, последовательно проводимый им не только в цитируемом, но и во всех остальных его трудах, начиная с 1892 г., разительно противоречит привычным для нас представлениям. Так, оказывается, что общая сумма долгов и разнообразных пособий, получаемых от правительства «тем больше, чем богаче и плодороднее почва, которую население возделывает, и обратно. Точно также, на первом плане тут стоят губернии с общинной формой землевладения»[xlii].

Ермолов издал свою монографию в 1909 г. Но К.Ф. Головин еще за 23 года до этого, в 1887 г. писал о быстром росте недоимок перед казной за ссуды на продовольствие и обсеменение полей, что не имело аналогов не только в Европе, но даже и в крепостной России. Это явление он условно называет «продовольственным банкротством крестьян». «Плачевное» руководство земством продовольственным делом к этому времени прошло, по его мнению, три стадии: «расхищение хлебных магазинов, растрату губернских продовольственных сумм и хронические заимство­вания на государственного продовольственного капитала. Не проходит года, даже самого урожайного, в который к правительству не обращались бы за ссудой несколько земств. Есть уезды, где эти займы повторяются из года в год. На крестьян все тяжелее ложится многомиллионная недоимка, быстро превращаю­щаяся в неоплатный долг. И нет повода думать, чтобы в будущем это дело исправилось. Пока не устранена причина зла, — все более частое повторение неурожая,—нарушенное равновесие не может быть восстановлено.

Либеральная печать обыкновенно и в этом вопросе ссылается на малоземелье как на источник дефицита. Но, как бы назло ей, заимствования у казны всего чаще встречаются в губерниях наиболее многоземельных…»

И затем Головин указывает: «Есть у нас целая обширная область, где займы из продовольственного капитала бывают лишь как редкое исключение или даже не встречаются: вовсе. Это— весь Западный край и Прибалтийские губернии. Финляндия при скудости своей почвы прибегала к этому средству крайне редко. Привислинские губернии, несмотря на густоту сво­его населения, не прибегали с нему никогда.

Есть, стало быть, в способе ведения хозяйства великорусскими крестьянами нечто, способствующее частому повторению неурожаев и, заметим это мимоходом, чем более они обладают земельным простором, тем более рискованно и шатко их хозяйство»[xliii].

Искомое «нечто», как нетрудно догадаться, это уравнительно-передельная община.

Таким образом, проблему неурожаев Головин и Ермолов – не последние знатоки сельского хозяйства России – оценивают абсолютно к идентичен. Только Головин в 1887 г. не мог знать, что «неоплатный долг» крестьянства после 1891 г. примет на себя «антинародная» Власть, которая, сама того, видимо, не желая, встало на путь поощрения социального иждивенчества, регулярно прощая населению продовольственные долги, пытаясь по-своему вновь показать ему – кто на самом деле заботится о нем.

Примечательна мысль К.Ф. Головина о том, что о «продовольственном банкротстве крестьян» до 1861 г. говорить не приходилось. За ней стоит тот факт, что уравнительно-передельная община под контролем помещиков и чиновников функционировала успешнее, чем после отмены крепостного права, когда она оказалась предоставлена сама себе. И мысль это верная, ибо передельная община была порождением крепостничества и должна была постепенно отмереть вместе с ним, поскольку была несовместима со свободой крестьян.

Как рождался миф о голоде.

Учащение неурожаев давало общественности новые желанные поводы для обвинения правительства в несостоятельности, и она использовала эти возможности весьма продуктивно.

В силу этого широчайшая продовольственная помощь, которой ведало МВД, была для СМИ неиссякаемым источником самых разнообразных инсинуаций антиправительственного характера. Не принижая значения частной благотворительности, замечу, что она составляла считанные проценты того, что давала Власть, реально обеспечивавшая питание иногда десятков миллионов граждан России во время недородов.

Для понимания проблем эпохи крайне важно понять, как создавались те стереотипы «вечнологодной» России, которые, как показало время, почти не поддаются исторической «коррозии». Я попробую проиллюстрировать это явление на примере неурожая 1906 —1907 гг., самого крупного после 1891-1892 гг. Эта кампания имела ту особенность, что ситуация была радикально ухудшена аграрными погромами предшествовавших месяцев, в результате чего крестьяне потеряли возможность заработать в тех самых имениях, которые они недавно сожгли.

В январе 1907 г. А.С. Ермолов принял предложение возглавить весьма представительный по составу Центральный Комитет по оказанию врачебно-продовольственной помощи населению, активно работал на этом поприще и, в частности, лично ознакомился с положением дел на местах, в силу чего знал то, о чем пишет, не понаслышке.

Анализируя устойчивое стремление прессы укрупнить в сознании читателей масштабы последствий неурожая 1906-7 гг. и заодно опорочить продовольственную помощь правительства, весьма подробно разбирая недобросовестные приемы, к которым она для этого прибегала [xliv], особый раздел своей монографии он назвал «Преувеличенность слухов о голодании населения» .

Обращаясь «к тем страшным проявлениям голода – до голодных смертей и самоубийств включительно, о которых тоже так много писали и кричали», он говорит следующее: «Не подлежит никакому сомнению, что было много случаев смертей от болезней, развивавшихся на почве недоедания, преимущественно от разных видов тифа. Были местами вспышки скарлатины, уносившей, быть может, и более жертв, нежели обыкновенно при этой болезни, потому, что как тиф, так и скарлатина, поражали уже ослабленные организмы. Были, хотя очень редко, смертные случаи и от цинги, которая тоже очень ослабляет организм и иногда на долгие месяцы, от опухания конечностей, калечит людей.

Но, согласно сообщению всех опрошенных мною земских деятелей, представителей Красного Креста, членов местной врачебной администрации, – если уже не верить чинам администрации общей, – ни одного случая смерти непосредственно от голода, от полного отсутствия всякой пищи, не говоря уже про случаи самоубийств или убийств детей из-за голода, не было констатировано ни разу и нигде.

Все такого рода случаи, о которых сообщалось в газетах – всегда очень глухо, без точного указания места, селений и без о(бо)значения имен лиц, якобы умерших от голода или прибегнувших к самоубийству, или убийству детей – расследовались на местах, насколько это было возможно при неопределенности указаний, и нигде не подтверждались, если, конечно, не считать смертей от болезней на почве недостаточного, плохого питания, и еще более многочисленных детских смертей от недостатка молока у матерей, от продажи или падежа крестьянской кормилицы—коровы, от отсутствия за больными детьми не только врачебного, но и всякого вообще ухода. Подобные случаи, к несчастью, очень обычны у крестьян и в нормальные годы,—неудивительно, что в год полного неурожая они во много раз возросли» [xlv].

Одним из доказательств «страшного голодания населения в газетах отмечались частые будто бы случаи продажи крестьянскими бабами и девками своих кос», продолжает Ермолов, «чтобы ценою их купить себе и детям хлеба на пропитание» . Он не оспаривает того, что «подобные факты, вероятно, бывали, но они бывают всегда и, очевидно, не составляют явления необычного, исключительно вызванного голодовкою. Более того, я скажу, что в прежнее время, когда наши дамы почти все носили шиньоны, покупка у крестьянских женщин кос и отправка их целыми партиями в города составляла широко распространенный промысел». Он лично был знаком с одним крестьянином-мордвином, привозившим в Петербург «целый транспорт такого товара». А.С. резонно замечает, что «в Париже, как известно, женщины из простонародья и зубы свои вырывают и их продают дантистам, чтобы несколько франков таким путем заработать, но ставить подобные явления на счет правительства едва ли там кому-нибудь приходит в голову»[xlvi].

Еще менее основательными были «газетные рассказы о продаже татарами в Казанской губернии своих дочерей чуть не в рабство, и во всяком случае «на вывоз», чтобы избавить их от мук голодной смерти дома и самим на вырученные за них деньги прокормиться» . Поскольку, в отличие от «обычных корреспонденций» такого рода, в данных публикациях были указаны населенные пункты и «даже поименованы отцы, будто бы продавшие своих дочерей», оказалось возможным проверить на местах все имеющиеся сообщения об этом. У Ермолова были копии с показаний, данных самими отцами при расследовании. Выяснилось, что во всех указанных случаях имела место обычная у мусульман выдача дочерей замуж за «калым», выкуп, уплачиваемый семьей жениха родителям невесты.[xlvii]

Вот что говорится об этом: «Газетные сообщения о продаже девушек безусловно ложны и опровергаются собранными на местах сведениями. Были только обычные случаи выдачи невест замуж за так называемый «калым», или выкуп, уплачиваемый женихом родителям невесты. На этот счет мне удалось добыть протокол произведенного расследования, за подписью самих родителей, будто бы продавших своих дочерей из-за нужды. Следует притом заметить, что все случаи, на которые было указано в газетах, имели место еще, весною 1906 г. и даже в 1905 г. (когда ни о каком голоде и речи быть не могло – М.Д.). Вот что, между прочим, говорится в составленных протоколах: «Мы нижеподписавшиеся такие-то дали настоящий отзыв в том, что предъявленный нам газетные корреспон­денции совершенно ложны, так как продажи дочерей туркменам, или отправки на Кавказ не было, и по магометанскому шариату нам это не позволяется. Дочери наши не проданы, а выданы замуж с получением «калыма», как это делается по нашему закону каждым. Такой нужды, чтобы торговать детьми, мы благодаря Богу не терпим. Замуж выданы (а не проданы) нами за туркменов: Биби-Сапрон за туркмена Ставропольской губернии, повенчана 25-го мая 1906 г. в нашей деревне и увезена мужем, получено калыма 50 р.; Гизель-Банат выдана замуж за туркмена той же губернии в 1905 г. 2-го сентября, повенчана местным муллой, увезена мужем, калыма получено 50 р.: Шамфай—была просватана за туркмена в мае месяце 1906 г., калыма получено 50 р. день­гами и товару на одежду и платья дочери на 30 р., дочь пре­провождена к мужу с местным крестьянином. Лайли-Бадар-Зайнулина, вдова, уехала в Ставропольскую губернию сама и там вышла замуж». Один татарин Тетюшского уезда показал, что в июле 1906 г. им была просватана дочь Биби-Хафиза в деревню Идыл-Бай Ставропольской губернии за туркмена, дочь была им отправлена к жениху с двоюродной сестрою ее, состоящей в замужестве за Туркменом той же деревни более 3-х лет. Деньги, 100 р., действительно получены, но не за продажу, а в калым, из них более 30 р. израсходовано на одежду дочери. Такой нужды, чтобы продавать детей, благодаря Богу не терпим. Дочь, как известно, живет хорошо, часто шлет письма и деньги, весной же ожидается приезд ее с мужем к родителям в гости.

Такого же рода были и разный другая сенсационные сообщения о голодовках, питании разными суррогатами, влекшими за собой если не смерть, то заболевания и т. п. Профессор доктор Высоцкий удостоверяет, что и в Казанской губернии хлеб пушной, или желудевый большею частью делался на показ, для экспорта, в виде доказательства отчаянного будто бы положения населения и с этой же целью предъявлялся в разных собраниях, но ни одного случая действительного питания населения таким хлебом, по его словам, констатировано не было»[xlviii].

Еще один знаковый в исторической ретроспективе эпизод. Курьезной, но в определенном ракурсе и глубоко символичной, может показаться история раздачи в Казанской, Нижегородской, Самарской и Симбирской губерниях кукурузы, которую купили по цене намного ниже ржи.

В конечном счете этот опыт дал весьма позитивные результаты. Однако поначалу жители этих губерний, которым кукуруза была «совершенно незнакома», просто не знали, что с ней делать. А.С.Ермолов комментирует: «Этим опять воспользовались газетные корреспонденты, усмотревшие в факте раздачи кукурузы чуть не преступление со стороны администрации. Не только люди— ни одна даже скотина кукурузы будто бы не ест, и только куры ее глотают и от нее даже жиреют, а лошади и скот прямо отворачиваются. Это я сам читал во многих газетах.

И действительно, крестьяне пользоваться кукурузой сперва не умели, и скот от нее отворачивался. Но ведь известно, что, например, степные лошади, никогда не видавшие овса, или лошади южных стран, привычные к ячменю или к той же кукурузе, на первых порах и от овса отворачиваются,—нельзя же из этого заключить, что овес—корм для лошадей непригодный?

Точно также всякий сельский хозяин знает, как трудно приучить скот ко всякому новому, непривычному для него корму—к корнеплодам, к тыкве, к силосованной кукурузе; несколько дней приходится с ним биться—морду воротит, не ест, а потом все коровы ревут от радости, когда воз силосованного корма въезжает во двор и начинается раздача. Точно также и при переходе с подножного корма на сухой зимний, коровы с тела спадают, молока убавляют, пока не привыкнут.

Для многих южных народов, даже у нас, на Кавказе, в Бессарабии, не говоря уже про Болгарию, Румынию, Италию, кукуруза составляет любимую, главную пищу сельского населения, а у нас крестьяне с голоду умирают, но есть ее не могут. Повторяю, на первых порах крестьяне не знали, как к ней приступить, пока их не научили, что кукурузу надо молоть, так же, как и всякий другой хлеб, на мельницах. Правда, что при размоле сухой и твердой кукурузы жернова требуют частой насечки, и мельники брали ее поэтому в размол неохотно. Затем из кукурузной муки действительно хлеба печь нельзя,—из нее делают лепешки или едят ее в виде каши (мамалыга— в Бессарабии, полента в Италии).

До этого крестьяне, которые будто бы питались желудевым и пушным, с виду похожим на навоз, хлебом,—не дошли и сами кукурузы почти не ели, невзирая даже на присылку из Бессарабии особых инструкторов, которые должны были показать, как с нею обращаться, но зато стали с большим успехом давать ее в корм скоту, который, отказываясь есть ее в натуральном, не размолотом виде, только добрел, когда начали употреблять ее в виде подсыпки к соломенной резке. Таким образом, эта охаянная крестьянами и газетными корреспондентами кукуруза населению впрок пошла и сослужила ему полезную службу, если не для пищи людям, то в виде подсобного корма для скота»[xlix].

Да уж, долгий путь прошла Россия от 1906 г. до момента, когда полвека спустя ее руководителя будут именовать «кукурузником»! До положения, когда кукурузу только что за Полярным кругом не будут сеять!

А вот нижеследующая информация далека от курьеза: «Бывали случаи, когда крестьяне предъявляли хлеб, наполовину почти смешанный с мякиной, годный только в пищу скоту. Действительно, такие случаи бывали, но что же оказывалось? Расследования показывали, что крестьяне розданный им доброкачественный продовольственный хлеб нередко продавали на сторону, а тот, действительно наполовину иногда смешанный с мякиною или отрубями хлеб, который раздавался им для прокормления скота, предъявляли как розданный будто бы на продовольствие.

Бывали заявления и о том, что крестьяне получали в продовольствие хлеб чуть не на половину смешанный с землею, с песком. По расследованию оказалось, что крестьяне – возчики по пути между железнодорожной станцией или складом, откуда им отпускался хлеб, и селением, куда он отправлялся, часть хлеба продавали и досыпали землею или песком, а затем, по приезде домой, уверяли своих односельчан, что такой негодный хлеб был им отпущен, что, разумеется, вызывало массу жалоб, а затем и корреспонденции в газетах. В Самарской губернии несколько таких случаев было проверено, причем возчики хлеба были уличены в продаже хлеба дорогою и привлечены к законной ответственности»[l].

Разумеется, и в последующие годы тональность СМИ не изменилась.

В Отчете по продовольственной кампании 1911-1912 гг. есть специальный раздел «Периодическая печать», в котором наглядно демонстрируются приемы российской прессы того времени. Подробно анализировать его здесь нет возможности, хотя, право, он того заслуживает.

За ходом начавшейся кампании внимательно следил П.А. Столыпин, «требовавший самого внимательного отношения к указанным сообщениям». В отчете приводится из его резолюций, «поло­женная им за несколько дней до мученической его кончины, по поводу газетной корреспонденции: «В.Э. Фришу. Обратите внимание на сегодняшнюю статью о положении Зауралья (Челябинский уезд) и на телеграмму из Симбирска. Что же касается заволжской голодовки, то тут нам надо приложить максимум энергии, надо обследовать все уголки. Для нас это дело совести»[li].

В ноябре и особенно в декабре 1911 г. число газетных сообщений с информацией и суждениями о ходе продовольственной кампании и положении дел на местах резко возросло, и «во многих из этих корреспонденций положение продовольственного дела представлялось в извращенном виде». Преемник П.А. Столыпина, Макаров, «признавая вполне естественным проявляемый обществом интерес к вопросам такой огромной важности», решил, что «правительство не может, тем не менее, мириться с допускаемым при этом некоторыми органами печати искажениями истины и обязано принимать меры против вовлечения читающей публики в заблуждение сообщениями неверных данных по вопросу столь выдающегося значения». МВД решило бороться с фальсификациями и начало внимательно следить за ходом освещения продовольственной кампании в печати. В январе 1912 года Управлением сельской продовольственной части МВД было сделано 52 сообщения и опровержения, в феврале – 39, в марте – 31 и в апреле – 22. О степени успеха этой контрпропаганды соотечественников судить трудно.

Однако о том, как освещалась продовольственная кампания, мы можем судить вполне. Нехитрая тактика тогдашних СМИ в отношении действий правительства коротко описывается не вполне академичными присловьем: «Что ни делает дурак, все он делает не так». Что бы не предпринимало правительство, газеты были недовольны – шла ли речь об организации общественных работ для миллионов людей (в эту кампанию они развернулись в несравненно более широком масштабе, чем прежде.) или о рытье канав вокруг поселков в Тургайской области. Не было буквально ни одной правительственной меры, которая не была бы опорочена, или – в лучшем случае – не объявлена сомнительной.

Так, «продолжая настаивать на том, что общественные работы не могут удовлетворить нужды населения, печать ссылалась на ничтож­ность предоставляемого заработка, каким считался, например, поденный заработок работницы в 30 коп.; причем указывались и зара­ботки за сдельные работы в 10 коп.. — но таковые сообщения расследованием не подтвердились. Например, по проверке сообщения о том, что в Шадринском уезде были уволены с общественных работ крестьяне села Полевского за то, что жаловались на незначительность заработка, доходившего до 10 коп. в день на человека, оказалось, что Полевские крестьяне совсем в работах не участвовали, заработок же пешего рабочего в Шадринском уезде ниже 45 коп. в день не опускался. Точно также не подтвердилось и сообщение о малом за­работке по Спасскому уезду, где пеший рабочий при сдельной работе в действительности получал в день от 50 до 70 коп….

В виду неоднократных, настойчивых, указаний газет на то, что тяжелые экономические условия заставляют население не только на много лет вперед в громадном количестве сдавать землю в аренду, но и продавать свои душевые наделы, Министерство Внутренних Дел, помимо запросов по поводу отдельных сообщений признало необходи­мым, полнее выяснить вопрос, и затребовало сведения о числе сделок по продаже надельной земли и о количестве запроданных десятин, с 1 сентября 1911 года по 1 февраля 1912 года и за то же время в предыдущем году. Согласно полученным сведениям, по 10-ти наиболее пострадавшим губерниям Европейской России в 1911-12 гг. число сделок против 1910-11 гг. было больше на 2283, а земли продано более на 13797 дес., причем, по сообщению Губернаторов, если и были единичные случаи продажи земли нуждающимися, то громадным большинством продавцов являлись крестьяне, проживавшие на стороне и не занимающиеся хозяйством». В этом смысле показательно «газетное сообщение», в котором говорилось, что два авторитетных наблюдателя, «объехавшие 60 селений Бузулукского уезда», установили, что их жители продали около 100 тыс.дес. надельной земли. А уездный съезд и местные нотариусы ответили на запрос МВД, что «количество проданной земли по всему Бузулукскому уезду за время с 12 августа 1911 года по 1 февраля 1912 г. равнялось всего лишь 4947 дес.».[lii]

Уменьшение поголовья скота – обычный спутник (и признак) неурожая, которое бывает следствием продажи его за бесценок, падежом от бескормицы или эпидемий, суровой зимы. Правительство действовало в этих условиях по закону – либо принимало излишний по местный условиям скот к зачету, либо выдавало корма в ссуду или продавало по заготовительной цене. Однако «эта точка зрения не разделялась многими органами печати, ставив­шими каждое уменьшение скота в вину Правительству, совершенно забывая, что к помощи владельцу 8-10 голов скота в неурожайной губернии в числе других был бы привлекаем плательщик податей —житель других губерний, подчас не имеющий и двух голов». Весьма характерное замечание.

Главным для прессы было обличение правительства. При этом, кроме информации из киргизских степей, большинство сообщений в о падеже скота оказалось неверными. Например, сообщалось, что в с. Старо-Борисовском, Спасского уезда Казанской губернии, от бескормицы пало 600 голов скота, а на поверку оказалось, что из общего количества в 1657 голов в данном селе пала всего одна лошадь из 24-х, переболевших мытом.

Но что такое одно село? Не тот масштаб.

Согласно «сообщению одной газеты по Самарской губернии, где будто бы, по подсчету Самарской губернской земской правы, с лета по 15 октября» у жителей губернии убыло 2,2 млн. лошадей и коров, в то время как в предыдущем году за тот же период времени прирост составил около 3 млн.голов

«Запрошенная местным Губернатором Самарская губернская зем­ская управа уведомила, что указанных сведений у нее нет. Сведения о численности скота по губернии земством собираются два раза в год – 15 апреля и 15 октября. По этим данным на 15 апреля 1911 года в губернии было лошадей и крупного скота всего 2.212.951 голова: на 15 октября 1911 года осталось 1.735608 — только на 18594 го­ловы менее того, что состояло на 15 октября 1910 года. Таким обра­зом, за 6 месяцев 1911 года общее количество скота по губернии уменьшилось на 477.343 головы, а за тот же период времени, т.е. с 15 апреля но 15 октября, в 1910 году скота в губернии тоже не прибавилось, а убыло 93909 голов»[liii].

С декабря 1911 г. в СМИ стали «появляться телеграммы о случаях смерти от недоедания, а также о самоубийствах, вызванных голодом, и, наконец, было сообщено о распродаже голодными крестья­нами детей киргизам. По сообщениям этим производились самые тщательные проверки не только местным губернским начальством, но проверялись они и при командировках на места чинов центральных учреждений, на которых возлагались особые поручения по про­довольственному делу. Все эти сообщения оказались неверными.

Так, например, крестьянин Леонтий Павлов, якобы три дня просившийся на общественные работы и не принятый, умерший к вечеру третьего дня от голода, как оказалось, долгое время страдал одышкой, и, имея сына-хорошего работника и не нуждаясь, сам от работ по болезни отказался; умер скоропостижно.

Оказалось неверным и сообщение о смерти, удостоверенной якобы вскрытием, от питания одной гнилой картошкой трех детей с. Киязлы. Ничего общего с голодом не имели также причины смерти крестьян Березкина и Куликова.

Не подтвердилось и известие о смерти двух детей от голода в с.Сокуре. Духовенство, земский врач смотритель земского училища и члены волостного попечительства заявили, что таких случаев не было, а размер оказанной населению Сокур помощи указывает, что таких случаев и не могло быть.

Сообщения о смерти от голода в поселке Грузинове, Саратовского уезда, проверить не, удалось, так как такого поселка в данной местности не оказалось(!)…

Точно также не подтвердились и корреспонденции о самоубийствах от голода.

Крестьянин Калмыков, о котором сообщалось, что он голодая, пошел «в кусочки», а ничего не собрав, вернулся домой и повесился, оказался рабочим, живущим на готовых харчах в экономии помещика Устинова, получающим жалованье и совершенно не нуждающимся и никогда нищенством не занимавшимся. В виду семейного разлада и в сильно нетрезвом виде, Калмыков взял веревку и заявил, что пойдет вешаться, но его во время успели остановить.

Порезнов, о котором сообщалось, что он повесился, оказался жив и заявил, что о своем якобы покушении на самоубийство он узнал из газет…

Ничего общего с неурожаем, конечно, не имело и самоубийство алкоголика- живописца, покушавшегося на самоубийство в г.Саратове.

Большое впечатление произвела телеграмма из Оренбурга следующего содержания. «Врач отряда официально сообщает о том, что в поселке Денисовском Кустанайского уезда голодные крестьяне, не получая помощи, в отчаянии распродают своих детей киргизам».

Оказалось, что указанное сообщение действительно было сделано, но не врачом отряда, а переселенческим пунктовым фельдшером Сатуниным, который сделал его, побывав в конце ноября в поселках Денисовском, Коломенском, Гришинском и Карпыковском.

Дознанием, проведенном во всех посещенных Сатуниным поселком, установлено, что случаев продажи переселенцами своих детей киргизам ни одного не было, разговор же об этом возник в виду того, что крестьянин поселка Карпыковского, Михаил Перетянин, явившись 7 ноября в сельскую управу, требовал выдачи ему продовольственного пособия, назначенного в виду производившихся в то время общественных работ только семьям, не имеющим рабочих. И получив отказ, демонстративно грозил продать своего двенадцатилетнего сына бывшему у него в гостях киргизу Аяцкой волости Мандобеку Калманову, будто бы согласившемуся на эту покупку.

Этот прием понравился всему поселку, включившему 8 ноября эту угрозу в свой приговор, представленный крестьянскому начальнику 14 ноября, с ходатайством о выплате продовольствия. Поселок Карпыковский, имеющий 182 двора, заработал в течение осени 4156 руб. 76 коп. на общественных работах, а с 19 декабря, как и все перечисленные выше, получал продовольственную ссуду. В течение же первой половины 1911 года получил 31500 рублей деньгами домообзаводственных ссуд.

Крестьянин Перетянин перед описанным случаем два месяца служил возчиком казенного обоза, получая 18 рублей в месяц казенного жалованья. Фельдшер Сатунин объяснил, что основанием для донесения ему послужил случай с крестьянином»[liv].

Вот так российская пресса формировала у читателей картину окружающего мира.

Создается впечатление, что в редакциях была матрица с описанием болевых точек любой продовольственной кампании, качество заполнения которой зависело от уровня способностей конкретных репортеров. Совершенно очевидно, что советская журналистика родилась не в пустыне.

Кстати, в свете сказанного особенно ясна несостоятельность идеи о том, что правительство пренебрегало общественным мнением – поскольку в стране была реальная свобода слова, то власть постоянно была под микроскопом и под прицелом одновременно.

Однако становление гражданского общества – процесс двусторонний. Но о чем можно говорить, если каждый мелкий промах власти фиксировался со злорадным удовлетворением, если журналистская доблесть виделась в нагнетании апокалиптической атмосферы!

При этом Отчет показывает взвешенность позиции МВД, которая проста и разумна: «Заканчивая настоящий очерк, нельзя не признать заслуг прессы в тех случаях, когда ею были указаны недостатки, всегда возможные в таком большом деле, особенно при наших громадных расстояниях, малой населенности и недостаточном количестве администрации.

Внимательно относясь к голосу печати и стремясь к одной цели – удовлетворению действительной нужды, правительство имело возможность устранить эти недочеты. Если немало было сообщений, несоответствующих действительности и сильно преувеличенных, то далеко не всегда, надо полагать, они являлись следствием намеренной тенденциозности газет, и появление их объясняется часто многими другими обстоятель­ствами.

Размер разразившегося стихийного бедствия не мог не повлиять на психику населения; создалась почва весьма благоприятная для распространения все возможных слухов. Легенда о распродаже детей киргизам служит тому примером.

Известной долей впечатлительности не могли не заразиться и корреспонденты, особенно если они являлись городскими жителями (!). Печальная действительность бедной русской де­ревни не могла не вызвать в человеке, мало знакомом с крестьянским бытом, чувства жалости. Для многих корреспондентов трудно было разобраться в ее причинах, когда налицо ближайшая из них – неурожай. Трудно было для них определить пределы той помощи населению, которая в данном случае возлагалась законом на Министерство внутренних дел…

Трудно было разобраться и в справедливости жалоб и заявлений самого населения.

Громадное впечатление на всю читающую России произвело напе­чатанное в газетах воззвание Епископа Дионисия, в котором гово­рилось: «К Оренбургскому епархиальному начальству голодающие обра­щаются с просьбами о совершении последней литургии: - исповедуемся, пишут несчастные,—«и причастимся, чтобы встретить голодную смерть... Подобные известия не единичны».

На посланные по поводу вышеприведенного воззвания и Председателем Совета Министров, и Министром внутренних дел запросы епископ Оренбургский объяснил, что сообщение об обращении голодающих с просьбами о совершении последней литургии основано на словах прошения крестьян Петропавловского поселка. Кустанайского уезда от 5 октября, в котором крестьяне, прося о помощи, пишут, что приготовились к смерти. Других прошений такого содержания не было.

Из донесения Тургайского губернатора выяснилось, что в Петропавловском поселке осенью были открыты работы на всю сумму продовольственной потребности населения, а именно на 17908 руб., причем до 27 октября было уже заработано 3688 руб.

Будем надеяться, что, если Господу Богу угодно будет подвергнуть русских земледельцев новому тяжелому испытанию, то печать выяснением действительных нужд населения и указанием на всегда возможные недочеты в деле оказания помощи пострадавшим, еще более поможет правительству в достижении его единой цели: в пределах указанных законом облегчить положение населения. Чем строже будет относиться сама печать к делаемым ею сообщениям, тем авторитетнее будет ее голос, тем ценнее ее указания»[lv].

Таким образом, МВД выступает за сотрудничество с прессой, приводит примеры правоты СМИ и благодарит ее за участие в важнейшем деле помощи голодающим, подчеркивает единство их цели – помощи согражданам во время стихийного бедствия. Оно только просит некомпетентных людей быть осторожнее и щепетильнее, не делать предвзятых масштабных обобщений и не заниматься фальсификациями. А людей безответственных – идет ли речь о фельдшере Сатунине или о епископе Оренбургском хотя бы несколько задумываться о последствиях своих действий.

Что и говорить, с сарказмом, с невеселой иронией у чиновников МВД проблем не было. Как, впрочем, и у множества умных и тонких людей того времени, безнадежно наблюдавших за вакханалией, много лет подряд творившейся в печати (и не только), и тем не менее делавших свое дело.

Вместе с тем вся эта информация наглядно демонстрирует, в какой мере можно доверять «апокалиптическим» сообщениям дореволюционных СМИ. И, соответственно, актуализирует такую источниковедческую проблему, как проблема достоверности материалов прессы конца XIX - начала XX вв.

* * *

Вернемся, однако, к продовольственной кампании 1906-1907 гг.

Вот как резюмирует ее А.С. Ермолов: «Скажу, однако, что все эти опровержения заявленных, извращенных или преувеличенных фактов приводятся мною не для того, чтобы доказать отсутствие в посещенных мною губерниях нужды и народного бедствия – несомненно, что нужда была, она была, невзирая на все принятые меры, но тем не менее единичные случаи такой острой нужды, плохого питания, и часто даже полной нищеты отдельных крестьян, иногда целых даже селений и уездов – обобщать, распространять на весь пострадавший от неурожая район и на все поголовно население нельзя, как не следует вообще ничего преувеличивать.

Надо, наоборот, отметить, что благодаря принятым мерам, благодаря широкому ассигнованию денежных средств правительством, благодаря деятельности Красного Креста, земства, Общеземской организации, Вольного Экономического и Пироговского обществ и множества других учреждений, и развитию, хотя гораздо менее широкому, нежели в 1891 году частной благотворительности, с бедою удалось совладать и население пережило тяжкую годину с меньшими потерями и жертвами, нежели этого можно было даже ожидать» [lvi].

Нельзя не сказать о том, что драматический пафос опровергаемых Ермоловым газетных публикаций, как множества сообщений о массовом переходе крестьянства России «от постоянного недоедания к полной голодовке» заметно снижается некоторыми статистическими данными, прежде всего расходами на водку.

Таблица 15. Средний душевой расход на водку в 1904-1907 гг.

Источник: Продовольственная кампания 1906-1907 гг. по данным материалов МВД. Спб. 1908. том 1. С.342

* С 1 июля текущего по 1 июля следующего года

Из таблицы 15 следует, что душевое потребление водки в 32-х губерниях и областях, на которые распространялась продовольственная кампания 1906-7 гг., было выше, чем в остальных губерниях и чем по Империи в целом, однако под влиянием неурожая относительно оно увеличилось меньше.

В таблицах 16 и 17 губернии разделены в зависимости от того, выросли или уменьшились в 1906-7 г. в сравнении с 1905-1906 г. расходы их жителей на спиртное.

Таблица 16. Губернии, в которых душевой расход на водку с 1 июля 1906 по 1 июля 1907 г. сравнительно с 1905-6 сельскохозяйственным годом увеличился (коп. на душу)

Источник: Продовольственная кампания 1906-1907 гг. по данным материалов МВД. Спб. 1908. том 1. С.343

Значения пунктов 1-3 первой строки:

1. Средний душевой расход на водку с 1.07.1906 по 1.07.1907 г.

2. Увеличение сравнительно с 1905-6 сельскохозяйственным годом

3. Потребление водки в губернии в тысячах ведер с 1.07.1906 по 1.07.1907 г.

Таблица 17. Губернии, в которых душевой расход на водку с 1 июля 1906 по 1 июля 1907 г. сравнительно с 1905-6 сельскохозяйственным годом уменьшился (коп.на душу)

Источник: Продовольственная кампания 1906-1907 гг. по данным материалов МВД. Спб. 1908. том 1. С.343

Значения пунктов 1-3 первой строки:

1. Средний душевой расход на водку с 1.07.1906 по 1.07.1907 г.

2. Уменьшение сравнительно с 1905-6 сельскохозяйственным годом

3. Потребление водки в губернии в тысячах ведер с 1.07.1906 по 1.07.1907 г.

Цифры и увеличения и снижения потребления водки, как можно видеть, различны (в Казанской потребление осталось на прежнем уровне), но лишь для Уфимской, Самарской и особенно Тургайской уменьшение достаточно заметно, в остальных же губерниях оно исчисляется несколькими процентами.

Средний душевой расход на водку в 1906-7 г. был равен 478 коп., и из таблиц 16-17 следует, что в 15-ти губерниях из 32-х расходы на водку оказались ниже этой цифры, а в 17-ти –выше.

Ермолов, в свою очередь, использует абсолютные погубернские цифры дохода от продажи питей, и картина, которую рисуют эти показатели, впечатляет. Он приводит данные о поступлении питейного дохода за 12 месяцев 1906–1907 г. в сравнении с двумя такими же предшествующими периодами по наиболее пострадавшим от голода 12-ти губерниям: Казанской, Нижегородской, Оренбургской, Орловской, Пензенской, Рязанской, Самарской, Саратовской, Симбирской, Тамбовской, Тульской и Уфимской. За период с 1 мая 1906 г. по 30 апреля 1907 г. от казенной продажи питей поступило дохода 130505 тыс.руб., за тот же период 1905–1906 г. – 129943 тыс.руб., за тот же период 1904–1905 г. –115454 тыс.руб. соответственно .

Таким образом, за голодный год население истратило на водку в этих бедствовавших губерниях на 562 тыс.руб. больше, чем в предыдущий год, и на 15051 тыс.руб. больше, чем за такой же период 1904–1905 г. Ермолов резюмирует: «В кампанию 1906–1907 гг. было израсходовано на ссудную помощь населению в тех 12-ти губерниях, о которых здесь идет речь, 128329 т.р. Пропито же в них за 12 мес., с 1 мая 1906 г. по 30 апреля 1907 г. вина на сумму 130505 т.р., т. е. на 2176 т.р. более той суммы, которую население в этих губерниях получило за предохранение его от голода и на обсеменение его полей» [lvii].

Оценить масштаб этих цифр будет проще с учетом того, что крейсер «Варяг» обошелся России в 4,2 млн. руб.[lviii], что броненосец типа «Полтава» стоил 10,7 млн.руб., а типа «Бородино» - 14,6 млн.руб. В «Истории СССР с древнейших времен» говорится, что стоимость кораблей и вооружений, потерянных в ходе русско-японской войны, оценивалась почти в четверть млрд. рублей.[lix] К.Ф. Шацилло оценивал стоимость потерянных кораблей в 230 млн.руб., а с учетом флотского оборудования Порт-Артура – в 255 млн.руб.[lx] (То есть, порядок затрат понятен.

Другими словами, сказанное следует понимать так, что жители лишь 12-ти (!) из 90 губерний и областей России всего за два года (при том, что для большинства этих губерний оба года были неурожайными) выпили водки на сумму, превышающую стоимость большинства боевых кораблей Балтийского и Тихоокеанского флотов Империи вместе взятых, а также вооружений, уничтоженных и захваченных японцами в Порт-Артуре и др.

Это определенно не согласуется с сообщениями оппозиционных СМИ «о поголовной народной нищете, об остром и всеобщем голодании в пострадавших от неурожая губерниях» .

Тем интереснее, как МВД объясняло рост расходов на спиртное. Размер душевого потребления водки в России после 1861 г. находился в зависимости главным образом от размера акцизной ставки, а следовательно и стоимости водки: чем ниже была акцизная ставка (в 60-х годах - 4-5 коп. за градус спирта) и, соответственно, дешевле водка, тем выше было душевое потребление и наоборот. В 1890-х годах потребление вина упало почти наполовину (акцизная ставка была 9,25 коп. и 10 коп.). Аналогичные явления отмечались и в других странах (Бельгия, Франция и т.д.).

Следующим по значимости фактором был урожай хлебов. С середины 1880-х гг. наибольшее падение потребления водки (с 0,57 вед. до 0,50 вед.) совпало с неурожайным 1891 г., и затем уровень потребления колебался явно в зависимости от урожая. Однако с 1905 года душевое потребление водки начало возрастать, несмотря на следовавшие один за другим (1905 и 1906 г.г.) неурожаи.

Вот как составители Отчета интерпретируют это явление: «Несомненно, что появились новые, поднявшие душевое потребление вина, причины, в значительной степени обессилившие влияние не только неурожаев, но и других неблагоприятных экономических условий. Таковыми, по данным Главного Управления неокладных сборов и казенной продажи питей следует признать прежде всего приподнятое настроение (sic!), в котором находилось население под влиянием полити­ческих событий последних лет, сопровождавшихся местами аграр­ными беспорядками, погромами, разбоями, грабежами, уклонением от платежей государственных и земских повинностей, выборкой вкладов из сберегательных касс вследствие революционных воззваний и т.п. Кроме того, в городах, где главным образом и замечалось повышение потребления вина, немалую роль сыграл праздничный отдых приказчиков торговых заведений и ломовых извозчиков. Наконец, отмена выкупных платежей, сократив расходы сельского населения, тоже до некоторой степени способствовала усилению потребления вина, равно как и прилив в деревню денег в виде пособий, выдавав­шихся вследствие общей мобилизации.

На перечисленные причины ссылаются большинство управляющих акцизными сборами в своих донесениях Министерству Финансов. Некоторые из них останавливаются при этом также на небывалом увеличении количества крестьянских свадеб, в зависимости от возвращения с войны запасных, в нередких случаях привезших с собою денежные сбережения, причем указывают и на наплыв в деревню рабочих, работавших на стороне и вернувшихся в родные деревни вследствие закрытия фабрик и заводов.

При неурядицах и смутах, охвативших сельскую жизнь, указывают отчеты управляю­щих акцизными сборами, крестьяне, совершенно выбитые из обычной колеи и крайне возбужденные всякого рода слухами об улучшении тем или иным путем их материального благосостояния, вполне есте­ственно отбросили мысль о сбережении копейки про черный день, нередко тратя на вино даже последние деньги. Нельзя, наконец, обойти молчанием имевшие место, по свидетельству управляющих акциз­ными сборами, случаев реализации продовольственных ссуд и употребления получавшихся при этом денег на приобретение спиртных напитков»[lxi].

В плане характеристики положения населения заслуживают также внимания сведения о потреблении населением остальных предметов косвенного обложения, таких, как пиво, спички, сахар, нефть (керосин) и махорка. Поступление этих налогов в государственные доходы является не менее важным показателем благосостояния населения, чем расходы на водку, поскольку расширяет спектр жизненных потребностей, которая традиционной историографией неявно (а некоторыми ее адептами – и вполне явно!) сводится к потреблению углеводов и воды из колодцев.

Таблица 18. Душевое потребление и душевой расход на предметы косвенного обложения в 1904-1907 гг.

Источник: Продовольственная кампания 1906-1907 гг. по данным материалов МВД. Спб. 1908. том 1. С.343

Значения пунктов 1-4 первой строки:

1. Потребление на душу в ведрах

2. Душевой расход в копейках

3. Потребление на душу в фунтах

4. Потребление на душу в коробках (пачках)

Из таблицы можно видеть, что суммарный душевой расход населения на указанные предметы составил в 1904 г. 290 коп., в 1905 г. – 325 коп., в 1906 г. – 338 коп. и в 1907 г. – 358 коп. [lxii]. Это значит, что если в 1904 г. семья из шести человек (средняя семья по переписи 1897 г.) тратила на эти товары 17,4 руб. в год, то в 1907 – уже 21,48 руб., т.е. на 23,4% больше.

При этом расходы на махорку и нефть не увеличиваются. Но первый факт объясняется не сокращением потребления табака, а ростом потребления дешевых папирос (20 штук за 5 и 6 коп.) «не только среди ремесленников, мастеровых и крестьян, проживающих в городах, но и среди сельского населения», показатели продаж которых ежегодно растут.[lxiii] Нефтяная промышленность России переживала в это время трудности, усугубленные активным участием Баку в революции 1905 г.

Статистика поступления косвенных налогов по губерниям и месяцам велась только для «вина», а для указанных продуктов – только по Империи и по календарным годам. Тем не менее, приведенные данные показывают, что потребление предметов косвенного обложения ни в 1906, ни в 1907 г., несмотря на неурожай, постигший большую часть страны не сократилось.

Здесь следует заметить, что А.С.Ермолов не был бы большим ученым, если бы анализируя борьбу с недородом 1908 г., последовавшим после введения нового порядка взыскания продовольственных долгов, с заметным подъемом не отметил бы следующие факты: «Любопытно при этом отметить одно явление, уже с осени подмеченное лично мною и некоторыми другими наблюдателями сельской жизни в пределах губернии, в которых в 1908 г. оказался более или менее хороший урожай. Явление это подтвердилось затем и цифрами официальной статистики. Это именно—не увеличение, а скорее некоторое уменьшение в потреблении вина населением, сокращение пьянства, не взирая на то, что в руки крестьян попадали от продажи по дорогой цене избыточного хлеба гораздо большие средства, нежели обыкновенно. «Отвез воз хлеба на базар,—ан, глядь, рублей 20 — 25 в кармане», говорили крестьяне и старались деньгами, собственным трудом да благословением Божьим заработанными, распорядиться разумнее, нежели теми, который они выручали в так называемые голодные годы от продажи дарового, по их понятиям, царского способия. Теперь же они знали, что способия не будет; хотя в некоторых случаях крестьяне и порывались за ним обратиться, но встретили решительный отпор своим домогательствам, а потому и стали расчетливее»[lxiv].

Подтверждая свое мнение статистикой поступления питейного дохода, Ермолов резюмирует: «Понижение питейного дохода по сравнению с 1907 и 1908 годами констатировано за первые месяцы 1909 года и по всей Империи, что даже побудило Государственную Думу сократить по росписи на 1909 год ожидаемый доход от казенной винной операции и от сборов с питей на 18,5 миллионов рублей.

Нельзя не отметить, что такой факт, как понижение питейного дохода после года сравнительно для большей части Империи по урожаю благоприятного, представляется знаменательным, свидетельствуя о некотором уже как бы отрезвлении населения против прежнего времени, без всяких притом изменений или ограничений в самых условиях питейной торговли»[lxv].

Вернемся, однако, к неурожаю 1906-1907. Понятно, насколько важной характеристикой экономического состояния населения является брачность. Из 12-ти наиболее пострадавших губерний снижение брачности в 1906-7 г. отмечается в четырех – в Нижегородской, Оренбургской,Самарской, и Уфимской, а в остальных – Казанской, Орловской, Пензенской, Рязанской, Саратовской, Симбирской, Тамбовской и Тульской брачность в 1906-7 г.в той или иной степени повышается.[lxvi]

Не нужно специально пояснять также, насколько важны и интересны данные о динамике вкладов населения в сберкассах – самом массовом и демократичном виде сбережений (процентными и иными ценными бумагами владела очень небольшая часть жителей страны), тем более в периоды, подобные 1906-1907 гг.

А.С. Ермолов считает важным подчеркнуть, что «наряду с такой печальной стороной русской народной жизни, как потребление вина на десятки миллионов рублей в то самое время, когда более или менее значительная часть населения находилась в состоянии полной нищеты и даже голодала, и во всяком случае не могла обходиться без правительственной и частной помощи», зафиксировано поступление больших сумм в тех же пострадавших от неурожая губерниях, денег в сберегательные кассы» [lxvii].

Вот лишь некоторые данные, относящиеся к тем же 12 неурожайным губерниям за период с 1 мая 1906 по 30 апреля 1907 г. К началу этого года в сберкассах этих губерний находилось вкладов на сумму 154700 тыс.руб.

В течение 12 месяцев было внесено 103700 тыс.руб.

За то же время востребовано вкладов на 86600 тыс.руб.

Наличность вкладов на 1 мая 1907 г. 171800 тыс.руб.

Итого прирост за 12 месяцев 17100 тыс.руб.

Среди 12 губерний, к которым относятся эти данные, нет ни одной, где сумма выданных вкладов превышала бы поступления, хотя размер прироста вкладов был неодинаков.

Ермолов отказывается «основывать какие-либо определенные выводы на этих данных», он понимает при этом, что из армии возвращались запасные солдаты, что деньги в сберкассы откладывали, конечно, не те крестьяне, у которых не было хлеба не то что на продажу, а и на собственную еду. Да и неурожай на всей территории пострадавшего района был «пестрым», а не сплошным. Тем не менее «во всяком случае, заслуживает полного внимания тот факт», что к началу августа, когда неурожай был уже налицо, население 32 пострадавших губерний и областей «встретило этот бесхлебный год с запасом сбережений от прежних лет в 533,6 млн. руб., а к 1 июля следующего за тем года, не только этого запаса не истощило, а еще увеличило его на 66,5 млн. руб.» [lxviii].

Специалисты МВД предприняли анализ данной проблемы, который представляется и интересным и весьма поучительным для понимания рассматриваемых сюжетов в принципе, поскольку акцентирует недопустимость поспешных и примитивных суждений о столь сложной проблеме, как потребление населения.

В середине продовольственной кампании (к 1 Января 1907 г.) вклады населения в сберкассах достигали почти 1035 млн.руб. и были почти в девять раз больше суммы денежных процентных вкладов в учреждениях Государственного Банка и казначействах.

Количество сберкнижек составляло 5664 тысяч и в сто раз превышало число счетов по денежным вкладам учреждений Государственного Банка и казначейств (это к вопросу об имущественном расслоении в дореволюционной России!). Из общей суммы денежных вкладов на долю 5364 тыс. единоличных вкладчиков приходилось 945.392 тыс. рублей. Средний размер этих последних вкладов составлял только 176 руб. про­тив 2500 руб. среднего размера денежных процентных вкладов Государственного Банка и казначейств. Сберкасс в России насчитывалось уже более чем 6,5 тысяч, и свою клиентуру они находили во всех слоях населения, в том числе среди городских и сельских тружеников. Может ли анализ движения этих вкладов дать информацию о влиянии неурожая 1906 г. на жизнь населения?

Ответить на этот вопрос именно для 1906-1907 гг. совсем непросто. В октябре, ноябре и декабре 1905 г. под влиянием левой агитации произошла мас­совая выборка вкладов из сберкасс (революционеры хотели и этим дестабилизировать Власть), и отток средств за эти месяцы выразился в громадной сумме 148,6 млн. руб. С 1 Января 1906 г. начался обратный процесс, продолжавшийся весь год, и к концу 1906 г. общая сумма вкладов сберкасс увеличилась на 171,1 млн. руб., в то время как средний годовой прирост этих вкладов за наиболее благоприятное по их росту пятилетие 1899-1903 г.г. составил всего 42,7 млн. руб.

Можно думать, что возврат ранее изъятых вкладов шел и в течение первого полугодия 1907 г., поскольку прирост вкладов за эти шесть месяцев составил 48 млн. руб., т.е. превысил упо­мянутый выше средний прирост за целый год. Кроме того, с 1 Февраля 1906 г. процент по вкладам сберкасс вырос с 3,6% до 4%, и, видимо, это тоже в какой-то степени повлияло на рост вложений.

Таким образом, период продовольственной кампании 1906- 1907 г.г. совпадает с периодом усиленного притока вкладов в сберкассы, происходившего под влиянием форсмажорных обстоятельств. Поэтому ни абсолютные размеры прироста вкладов за этот период (85,7 млн.руб. по Империи и 48,2 млн.руб. по губерниям и областям, население которых пользовалось продо­вольственной ссудой), ни сопоставление этих сумм с суммами прироста вкладов в предшествующие годы, не могут дать корректной картины степени воздействия неурожая 1906 г. на дви­жение вложений.

Чтобы обнаружить это влияние, авторы Отчета прибегли к сопоставлению относительных размеров прироста вкладов в регионах с разной урожайностью, исходя из предположения, что по остальным признакам эти регионы находились в одинаковых условиях (см. таблицу 19).

Таблица 19. Сопоставление относительных размеров прироста вкладов в различных местностях Империи в 1906-1907 гг.

Источник: Продовольственная кампания 1906-1907 гг. по данным материалов МВД. Спб. 1908. том 1. С.354-355

Значения пунктов 1-5 первой строки:

1. Остаток вкладов к 1 июля 1906 г. (млн.руб.)

2. Прирост вкладов (млн.руб.)

3. Сумма процентов, причисленных за 1906 г.

4. Остаток вкладов к 1 июля 1907 г. (млн.руб.)

5. Размер прироста вкладов (%)

Данные таблицы 19 показывают, что в период продоволь­ственной кампании прирост вкладов по всем сберегательным кассам Империи составил 8,9% остатка этих вкладов на 1 июля 1906 г. В губерниях, получавших продовольственную помощь, прирост вкладов был чуть выше - 9,0% остатка вкладов, а в остальных регионах Империи прирост был меньше – 8,7% остатка вкладов.

Площадь, охваченная неурожаем 1906 года была значительно больше, чем во время неурожая 1891 г., но в 1906 г. он был, как говорили тогда «пестрым», т.е. в некоторых губерниях, одни уезды пользовались продовольственною помощью, а в других урожай был такой, что там покупали для нее зерно. Поэтому в той же таблице отдельно показано движение вкладов в местностях, больше пострадавших от неурожая.

Оказалось, что в 19 губерниях, потребовавших усиленной продовольственной помощи прирост вкладов равнялся 7,5% остатка, т. е. был значительно ниже общего прироста по Империи[lxix].

Наоборот, в остальных местностях, которые получали продовольственную помощь, но пострадали от неурожая не так сильно, прирост вкладов был значительно выше общего прироста по Империи и достигал 10,8% остатка.

Кроме того, в таблице 19 шестым пунктом отдельно показано движение вкладов по 11 губерниям, соседним с губерниями неурожайными и большей частью имевшим такой сбор хлебов, который позволял делать закупки зерна для продовольственной помощи.[lxx] По этим губерниям прирост вкладов составляет 9,5% остатка, т.е. также превышает общий прирост по Империи, хотя он и ниже размера прироста (10, 8%) в местностях, частично пораженных неурожаем.

Что же дает таблица 19 для понимания влияние неурожая 1906 г. на движение вкладов в сберкассах?

Наименьший прирост вкладов (7,5%) ока­зался, как и следовало ожидать, в губерниях наиболее пораженных неурожаем. Но все же снижение прироста в этих губерниях не столь велико (7,5% против 8,9% общего прироста по Империи), как можно было бы ожидать, принимая во внимание размер недорода хлебов и объем сумм, потребовавшихся на продовольственную помощь населению этих губерний.

Логично предположить, что повышение прироста вкладов идет параллельно с повышением уро­жая, но и это не так. Наибольший прирост вкладов (10,8%) дали не губернии с хорошим урожаем, а те, которые постиг неурожай, пусть и не самый сильный, но такой, что обойтись без продовольственной помощи они не могли. При этом при­роста вкладов в этих губерниях был так велик, что именно за счет него общий прирост вкладов по всем губерниям и областям, пользовавшимся продовольственною помощью (9,0%), ока­зался на 0,3% выше прироста вкладов остальных местностей Империи и на 0,1% выше общего прироста по Империи.

Авторы Отчета объясняют отсутствие полного соответствия между размером урожая в отдельных районах и объемом прироста вкладов сберкасс, исходя из тезиса о двойственном влиянии, которое должен оказывать на движение вкладов неурожай.

Понятно, что недород хлебов размеров 1906 г. воздействовал на благосостояние широких слоев населения, прежде всего крестьян, а затем всех тех малоимущих людей, у которых главной статьей расходов была еда. Но одновременно, как и всякое большое экономическое явление, неурожай действовал и в обратном смысле, способствуя росту благосостояния отдельных лиц и даже некоторых групп населения.

При неурожае обычно растут цены на хлеб, снижается стоимость скота, увеличивается предложение рабочих рук, и от этого выигрывают все, кто сохраняет запасы хлеба от прежних урожаев и может выгодно их реали­зовать, скупщики скота, те промышленники, в бизнесе которых главное значение имеет стоимость рабо­чих рук и т.д.

Соответственно такой «амбивалентности» влияния на благосостояние, неурожай и на движение вкладов в сберкассах действует одновременно в противоположных направлениях. Одни не могут делать сбережения или даже вынуждены забирать свои вклады, а другие, наоборот, увеличивают свои вложения. Поэтому, считают авторы Отчета, в размерах прироста вкладов сберкасс, рассматриваемых в связи с последствиями неурожая, нужно видеть результат, сальдо этих двух противоположных движений, происхо­дивших под влиянием одной общей причины.

Исходя из этого данные таблицы 19 можно интерпретировать следующим образом.

В соседних с полосой недорода губерниях, а также в пораженных им частично, неурожай настолько серьезно увеличил благосостояние отдельных лиц в сравнении с противо­положным влиянием , что итогом стал прирост вкла­дов, превышавший общий прирост по Империи.

Там же, где неурожай был наиболее острым, его неблагоприятное воздействие на массы населения оказалось сильнее и коснулось благосостояния и более зажиточных людей, что снивелировало противоположные тенденции и повлияло на движение вкладов в сторону снижения прироста.

Подобная интерпретация соотношения между неурожаем l906 г. и динамикой вкладов верна и для других неурожайных лет.

Очень интересно в этом плане сопоставление 1906 и 1891 гг.

В 1891 г. вклады сберкасс также капитально увеличились, поскольку за 1889-1891 гг. число сберкасс выросло почти в 4 раза – с 622 до 2322 – и они стали, наконец, достаточно массовым явлением российской жизни.

По общим размерам недород хлебов в 1891 г. был близок к недороду 1906 г. и, хотя он захватил меньшее пространство, однако в пораженных им местностях он был равномернее и сильнее.

Таблица 20. Движение вкладов в 1891 г.

Источник: Продовольственная кампания 1906-1907 гг. по данным материалов МВД. Спб. 1908. том 1. С.358

Значения пунктов 1-5 первой строки:

1. Остаток вкладов на 1 января 1891 г. (млн.руб.)

2. Прирост вкладов (млн.руб.)

3. Сумма процентов, причисленных за 1891 г.

4. Остаток вкладов к концу 1891 г. (млн.руб.)

5. Размер прироста вкладов (%)

Из таблицы 20 следует, что общий прирост вкладов за 1891 г. огромен - 32,9%, и даже в губерниях, постигнутых неурожаем, он составляет 30% и относительно это понижение в 9,6% значительно меньше аналогичного показателя за 1906-1907 гг. – 15,7%. Наивысший прирост вкладов (41,4%) наблюдается в 1891 г. в 11 губерниях, находившихся вблизи губерний, пострадавших от неурожая[lxxi].

И здесь нельзя не увидеть соответствия с тем, что в 1906-1907 гг. наивысший прирост вкладов фиксируется в губерниях с пестрым недородом, и это, видимо, очень характерный момент.

Таблица 21. Число книжек и сумма вкладов лиц, занимающихся земледелием и сельскими промыслами в государственных сберкассах в 1898-1914 гг. (тыс.книжек и тыс.руб.)

Источник: Ежегодник Министерства финансов на 19… год. Спб.

Таблица 22. Доля книжек и суммы вкладов каждой категории вкладчиков в общей сумме книжек и вкладов лиц, занимающихся земледелием и сельскими промыслами в государственных сберкассах в 1898-1914 гг.

Источник: см. таблицу 21.

Дальнейшее будет понятно, исходя из структуры вкладов в сберкассах России, пред о которой дают таблицы 21 и 22. От комментариев их я пока воздержусь, а замечу следующее.

Хотя свыше 50% книжек приходилось на мелких и средних вкладчиков, имевших до 100 руб. на книжке, на счетах средне-крупных (100-500 руб.) и самых крупных вкладчиков (свыше 500 руб.) было сосредоточено более 91% денег, и именно от этих сумм реально зависела картина движения вкладов. Данное соотношение, как можно видеть, мало менялось во времени. Поэтому неурожай 1906 г. мог сказаться сколько-нибудь значимо на приросте вкладов лишь за счет значительных клиентов. Они, владевшие сотнями рублей, среди лиц, занимавшихся земледелием и сельскими промыслами, были настоящими капиталистами и, конечно, меньше других страдали от недорода, а, при случае, именно они и увеличивали свое благосостояние в такие периоды.

Поэтому незначительное, на первый взгляд, понижение прироста вкладов в регионах, наиболее пострадавших от неурожая 1906 г. (7,5% против 8,9% общего прироста), которое не слишком важно для общих результатов работы сберкасс, выступает в силу сказанного в другом свете. Оно говорит об относительной серьезности негативного влияния неурожая на жизнь крестьян. То же, понятно, относится и к 1891 г.

Полагаю, что методику анализа специалистами МВД статистики сберкасс следует проверить на материалах других неурожайных лет – 1901, 1908 и 1911-1912 гг.

Что же следует из описания продовольственной кампании 1906-1907 гг.?

Полагаю, источники говорят о том, что на фоне неурожая и нужды части, но отнюдь не всего населения даже в пострадавших губерниях, происходит жизнь во всей своей полноте. Причем в 1905-1906 гг. она даже далеко выходит за пределы нормы – не только из-за «аграрных беспорядков, погромов, разбоев, грабежей», вызвавших своеобразную «приподнятость населения», но и в связи с окончанием бессмысленной войны, с возвращением солдат с фронта, со свадьбами и многим другим. Люди продолжает печалиться и радоваться, как они это и делают всегда, даже на фоне неурожая.

Да, есть болезни, которые всегда возникают при истощении организма и с которыми борются медики, но нет смертей от голода. И главное – нет населения, брошенного своим правительством на произвол судьбы, населения, оставленного один на один с природным (а не созданным специально) катаклизмом.

Представление о правительственной политике в отношении пострадавшего от стихийных бедствий населения не будет полным без упоминания о том, что в случае неурожая перевозки производились по льготным и пониженным тарифам. Так, в 1891 г. хлеб в пострадавшие районы транспортировался по ставке 1/100 с пуда и версты, по свидетельствам земских управ и правительственных учреждений или со скидкой в 52% с общей формулы без предъявления таких свидетельств, а перевозка кормов (сено, солома, барда, дробина, гуща и выжимки) стоила 3 коп. с вагона в 610 пудов со свидетельствами, и 6 коп. в случае их отсутствия; по аналогичным тарифам перевозился рогатый скот, лошади и дрова. Льготами пользовались лица, уезжавшие из пострадавших районов на заработки. Грузы, отправлявшиеся учреждениями общества Красного Креста, епархиальными комитетами и губернаторами транспортировались бесплатно.

Когда в 1892 г. началась эпидемия холеры, чрезвычайными тарифами была сделана скидка в 75% с общих тарифов для проезда врачей, студентов-медиков 4-го и 5-го курсов, фельдшеров и фельдшериц, сестер милосердия и других лиц санитарного и медицинского персонала, а также необходимых для борьбы с холерой оборудования и медикаментов. Но уже с 1894 г. все такие перевозки стали бесплатными[lxxii].

И в последующие годы правительство придерживалось той же линии.

Итак, во второй половине XIX - начале XX вв. продовольственная помощь в разнообразных формах была очень важной частью правительственной политики. Правительство Империи тратило огромные средства на организацию помощи пострадавшим от неурожая жителям, и во всяком случае, в отличие от советского правительства, не заставляло людей в одиночку бороться с нуждой.

Вместе с тем

Статистика против публицистики: о благосостоянии населения.

В нашем распоряжении есть и другие данные, которые не совмещаются с негативистским подходом к жизни пореформенной России.

Первый их комплекс касается «непосильных платежей» крестьянства. Сетования на них, как и на «постоянные голодовки», были неотъемлемым атрибутом картины народных страданий, созданной дореволюционной оппозицией.

При этом всем известные факты уменьшения правительством налогового бремени, лежащего на населении, сознательно преуменьшались и даже игнорировались, или, как мы увидим, получали предвзятую интерпретацию.

После 1855 г. в налоговой стратегии правительства происходят важные изменения. Начавшийся переход к общегражданскому строю не мог не сказаться на структуре податного обложения. Значительно снизилось, в частности, значение прямых налогов в бюджете, к уплате налогов стали привлекаться категории жителей, ранее свободные от нее, усилилось обложение имущих классов, центр тяжести был перенесен на косвенное налогообложение и др. Александр III в 1880-х гг. уменьшил выкупные платежи, а затем отменил подушную подать, а Николай II с 1907 г. – и выкупные платежи. Все это в совокупности резко уменьшило обременение крестьянства налогами, а рабочие их не платили вовсе[lxxiii].

Эти сюжеты освещается в современной историографии,[lxxiv] однако для понимания логики дореволюционной оппозиции немалый интерес представляет статья о налогах, помещенная в словаре Брокгауза и Ефрона.

Таблица 23. Общая сумма дохода от прямых и косвенных налогов (млн.руб.) и их относительная роль в бюджете страны (%)

Источник: Энциклопедический словарь «Россия». Л.1991. С.198

Из таблицы 23 нетрудно видеть, что к концу века доля прямых налогов в общей сумме налогов снижается.

Таблица 24. Структура прямых налогов в 1867-1897 гг. (млн.руб.)

Источник: Энциклопедический словарь «Россия» Л.1991. С.199

Таблица 24 детализирует компоненты прямых налогов в пореформенной России. Комментируется она так: «В 1867 г. прямые налоги, лишенные сословного характера (т.е. падавшие не на одних крестьян, а на все классы) приносили только 22,2 млн. руб., в 1877 г. – 43,4, в 1887 г. – 78,7 в 1897 – уже 97,7 млн. руб. Из сравнения цифр за 1877 и 1897 г. видно важное значение податной реформы, осуществленной Бунге и его преемниками: из податной системы исключено на 90,6 млн. руб. налогов, лежавших на одном крестьянском населении, и увеличено на 54,3 млн. руб. обложение, падающее на все классы населения, в большем или меньшем соответствии с их платежной способностью. Необходимо, однако, помнить, что оброчная подать, исключенная из состава податной системы, продолжает поступать в увеличенном размере в виде выкупных платежей с бывших государственных крестьян, так что действительное облегчение тяжести сборов, лежавших исключительно на крестьянах, представляет гораздо меньшую сумму, чем указано выше»[lxxv]

Здесь мы видим один из стандартных демагогических приемов русской интеллигенции – нехотя констатировать имевшие крупнейшее значение действия Власти в пользу крестьян и тут же их дезавуировать, считая при этом выкупные платежи налогом, а не выплатой ссуды!

Далее, в разделе «Выкупные платежи» в статье говорится, что они «по своему происхождению представляют уплату крестьянами процентов и погашения по выданной казною ссуде, но по способу взимания и раскладке и по установившемуся на них воззрению плательщиков (!) они ничем (!?) не отличаются прямых налогов. Так на них смотрит и правительство…»[lxxvi]. Сказанное, конечно, – неотразимый аргумент в пользу того, чтобы считать элементарную ипотеку прямым налогом! Это один из множества примеров спекулятивных манипуляций, в которых русская интеллигенция очень поднаторела после 1861 г.

Представление о динамике выкупных платежей дает таблица 25.

Таблица 25. Поступления от выкупных платежей (тыс.руб.).

Источник: Энциклопедический словарь «Россия» Л.1991. С.201

Далее в статье развивается начатая уже идейная линия: «Составляя обложение, и притом весьма высокое одного только класса населения, выкупные платежи играют в усиленной степени ту же роль, какую прежде играли подушные сборы, поддерживая деление народа на привилегированные и непривилегированные классы. Уже в 1881 г. было признано, что облегчение в выкупных платежах для многих местностей должно иметь большее значение, чем отмена подушного налога. С тех пор экономическое положение крестьянского населения во многих местностях значительно ухудшилось.

Противоречие, существующее между платежной способностью крестьян и высотою обложения, выражается в постоянном росте недоимок. Следующая таблица, заимствованная из труда Н.Бржеского («Недоимочность и круговая порука сельских обществ»), рисует рост недоимок по окладным сборам с сельских обывателей:

Таблица 26. Оклады и недоимки в конце XIX вв.

Источник: Энциклопедический словарь «Россия» Л.1991. С.201

Итак, несмотря на понижение оклада, недоимки постоянно увеличиваются и абсолютно и относительно, особенно за последнее десятилетие, что служит ясным доказательством непосильности для населения лежащего на нем податного бремени. Особенно сильное влияние на рост недоимок оказал голодный 1891-й г. в пострадавших губерниях… В 1897 г. сумма недоимок составила 105,2 милл.руб., т.е. достигла 108% оклада»[lxxvii].

В целом этот текст – типичная для того времени вариация на тему вины Власти за народные страдания, а заодно – по факту – и за собственное существование. Вполне понятно, как повлиял голод 1891-1892 г. на платежеспособность большой части крестьян – недоимки увеличились с 43,5 млн.руб. в пятилетии 1886-1890 до 98,1 млн.руб. в 1891-1895 гг.

Вместе с тем интересно сопоставить эти цифры и их комментарий, полный патетического сострадания, со средней величиной питейного дохода в 1891-1895 гг., составившей 276,6 млн.руб.

Таким образом, несмотря на грядущий народнический Апокалипсис, имеющий будто бы воспоследовать из материализации таблицы 26, несмотря на «непосильность для населения лежащего на нем податного бремени» питейный доход в казну поступал исправно и даже в размерах втрое превышавших задолженность крестьян казне.

Замечу также, что о сложении 50 млн.руб. продовольственных долгов с крестьян Александром III в 1892 г. в Энциклопедическом словаре не говорится ни слова. А ведь, начиная с 1892 г., Власть постоянно прощала продовольственные долги населения. После свадьбы Николая II и рождения у него наследника всякий раз прощалось не менее 50 млн.руб. И это были далеко не все «послабления» по продовольственной части.[lxxviii] К слову говоря, «Царский паек» - в этом сходились все здравомыслящие современники– весьма способствовал воспитанию чувства социального иждивенчества и других подобных чувств у населения страны в конце XIX - начале XX вв.

Для понимания значения перемен, произведенных Н.Х. Бунге с одобрения Александра III важно следующее. Перевод остававшихся временнообязанными крестьян на обязательный выкуп и причисление их к крестьянам-собственникам с 1 января 1883 г. означало, что реформа 1861 г. «получила логическое завершение». В день своей коронации Александр III подписывает Манифест, по которому из 28,6 млн.руб. недоимок, накопившихся к концу года, списываются 13,8 млн.руб., а в следующем году по высочайшему повелению – еще 2,3 млн.руб.[lxxix]

В.Л. Степанов пишет: «Понижение выкупных платежей несколько ослабило налоговый пресс на сельское население. К 1 января 1892 г. из общей суммы первоначального капитального долга 886,3 млн.руб. было списано 167,6 млн.руб., т.е. 18,9 процентов. Для сравнения – за 1862-1892 гг. крестьянство с большим трудом выплатило за свои наделы 175,7 млн.руб. (19,1%). Однако это не привело к более исправному поступлению в Казначейство выкупных платежей. В неурожайные 1885 и 1886 гг. недоимки возросли до 16,2 и 18,6 млн.руб. Особой величины они достигли в период голода 1891-1892 гг. – 22,3 и 29 млн.руб.»[lxxx].

Возможно, оценить отношение жителей страны в конце XIX - начале XX вв. к проблеме недоимок поможет таблица 27

Таблица 27. Динамика недоимок по окладным сборам и выкупным платежам в конце XIX - начале XX вв. (тыс.руб.)

Источник: Ежегодник Министерства финансов (далее: МФ). Вып. 19… года.

Из таблицы можно видеть, что величина недоимок сокращается только по выкупным платежам, а по большинству окладных сборов увеличивается, в том числе по поземельному налогу с частных владельцев и по квартирному налогу, разумеется, по абсолютной величине не сопоставимых с выкупными платежами. Между тем ни помещики, ни домовладельцы в нашем представлении не относятся к категории нуждающихся граждан Империи. Кстати, общее число домовладений в 1913 г. в 50-ти губерниях составляло 953,5 тысячи, и из 2288 тыс. квартир налогом на общую сумму 7,6 млн.руб. облагалось 782,7 тыс., примерно третья часть.[lxxxi]

Понятно, что степень пунктуальности в коллизиях, связанных с уплатой задолженности, – сюжет индивидуальный. Неправильно представлять наших предков, как людей, которые в 100% жизненных ситуаций только и мечтали немедленно платить по счетам. В этом они не слишком сильно отличались от многих из нас. По самым разным причинам люди, как известно, весьма часто склонны оттягивать платежи.

Конечно, степень поступления платежей в большой мере определяется правовым полем (или отсутствием такового), точнее, мерой ретивости властей. Известно, что Вышнеградский активно взыскивал недоимки по отмененной подушной подати, и это определенно не улучшило положения крестьян губерний, которым вскоре предстояло пережить 1891-1892 гг. После событий этих лет усердие властей несколько умерилось.

А теперь приглядимся к народническому «Апокалипсису» 1897 г. поближе.

В таблице 28 представлены данные по всем окладным сборам и выкупным платежам. Они на доли процента увеличивают размеры крестьянских окладов и недоимок по выкупным платежам и поэтому вполне позволяю судить о крестьянской задолженности в целом.

Таблица 28. Оклад, поступление и недоимки по окладным сборам и выкупным платежам в 1897 г. в 50-ти губерниях Европейской России (тыс.руб.).

Источник: Ежегодник Министерства финансов. Выпуск 1900 г. Спб., 1901. С.102-113.

106 миллионов рублей – очень большие деньги для России конца XIX - начала XX вв., и когда в цитированной выше статье из Брокгауза и Ефрона говорится, что рост недоимок «служит ясным доказательством непосильности для населения лежащего на нем податного бремени», эти слова, конечно, заслуживают внимания. Однако когда начинается «персонификация» задолженности, картина становится более внятной и обретает иной масштаб убедительности.

Таблица 29. Губернии с наибольшей величиной недоимок по окладным сборам в 1897 г.

Источник: см. таблицу 28.

Значения пунктов 1-2 первой строки:

1. Величина недоимок к 1 января 1898 г.

2. Доля в общей сумме недоимок по 50-ти губерниям Европейской России

Как следует из таблицы 28, свыше половины указанной задолженности в 106 млн.руб. сосредотачивают губернии Казанская, Самарская, Воронежская, Нижегородская, Орловская и Тамбовская – 53,7 млн.руб., или 506%, а 12 губерний с недоимками более 4 млн.руб. – 82,7 млн.руб., или 77,9%. Всего же на 18 губерний с задолженностью свыше 1 млн.руб. приходится 93,9% всей суммы недоимок по 50-ти губерниям Европейской России.

Из этого следует, во-первых, что к остальным 32-м губерниям сказанные слова о «непосильности» отношения не имеют, и это важно.

Во-вторых, этот список почти идентичен со списком губерний, получивших наибольшие объемы продовольственной помощи (таблица 14), и это лишний раз обращает внимание на оценки А.С. Ермоловым корневых причин неудовлетворительного положения крестьянского хозяйства в этих губерниях.

Теперь обратимся собственно к выкупным платежам 1897 г.

Таблица 30. Структура выкупных платежей (тыс.руб. и %) в 1897 г.

Источник: Ежегодник Министерства финансов. Выпуск 1900 г. Спб., 1901. С.117. Подсчеты автора.

Таблица 31. Структура недоимок по выкупным платежам в 1897 г. (тыс.руб. и %)

Источник: Ежегодник Министерства финансов. Выпуск 1900 г. Спб., 1901. С.117. Подсчеты автора.

Теперь выделим из таблиц 30 и 31 данные о самых задолженных губерниях.

Таблица 32. Структура оклада выкупных платежей и недоимок по ним в губерниях с наибольшей задолженностью в 1897 г. (тыс.руб.)

Источник: см.табл. 30.

Таблица 32а. То же в процентах

Данные таблиц 32 и 32а очень важны.

Однако прежде, чем интерпретировать их, замечу, что картина, которую они рисуют, верна не только для 1897 г. Аналогичные таблицы я построил и каждого из 1897-1901 гг., но здесь нет возможности их приводить. Оклады выкупных платежей почти не меняются, меняется размер недоимок в тех же самых губерниях.

Естественно, что погубернский баланс оклада в общем определяет и баланс недоимок, но не так все просто.

Полагаю, едва ли не главный вопрос заключается в том, почему в 18-ти губерниях, на которые падает чуть больше половины оклада 50-ти губерний по выкупным платежам (51,3%), сосредоточено 95,1% всех недоимок по ним?

Попробуем ответить на него.

Таблицы 32 и 32а, среди прочего, в общем виде наглядно демонстрируют несостоятельность едва ли не любимейшего мифа традиционной историографии о малоземелье как решающем факторе развития крестьянского хозяйства.

Положим, наличие губерний ЦЧР и Средне-волжских в списке главных должников можно трактовать как следствие малоземелья, но о каком же малоземелье можно говорить в Самарской, Уфимской, Оренбургской, Пермской губерниях?

И в связи с этим попутно рассыпается не менее популярный стереотип о прямой связи между размерами наделов и уровнем жизни отдельных категорий крестьянства, пропагандисты которого и сегодня с апломбом невежества считают, исходя из условий освобождения, государственных крестьян благополучными, а помещичьих – бедствующими.

Как известно, по закону 18 января 1866 г. за государственными крестьянами закреплялись существующие наделы, но не выше 8 дес. на душу в малоземельных уездах, и 15-ти в многоземельных. По «Положению» 26 июля практически сохранили свое землепользование и удельные крестьяне («отрезки» у них составили 1,7%), занявшие по площади наделов среднюю позицию между государственными и помещичьими крестьянами. В итоге помещичьи крестьяне получили в среднем 3,4 дес. на душу, удельные – 4,9 и государственные – 5,7 дес. на душу.

И что же?

Таблицы весьма убедительно показывают, что размеры наделов на размерах недоимок не отражаются, или, по меньшей мере, отражаются не всегда. В 11-ти из 18-ти губерний-должниц доля государственных крестьян и в окладе, и в недоимках превышает 60% (в Пензенской губернии – 59,6%).

Государственные крестьяне накопили заметно большую долю недоимок в сравнении с окладом в Курской, Орловской, Пермской, Харьковской губерниях, а помещичьи – в Московской и Псковской. В остальных губерниях баланс оклада и баланс недоимок в общем совпадают.

Что же мешало крестьянам в Самарской, например, губернии с гигантскими пореформенными наделами – полтора квадратных километра на душу (!) вести нормальное хозяйство? Климат? Климат – вещь серьезная, спора нет.[lxxxii] Однако почему-то у немцев-колонистов, живших по соседству в той же Самарской губернии, не говоря о помещиках, неурожая не было (см.ниже).

Полагаю, своего рода одобряющим восклицательным знаком «на полях» вышесказанного является тот факт, что девятой в списке должников с немаленькой суммой в 4,6 млн. руб. стоит Московская губерния. Это сюрприз.

О том, что губернии Поволжья и ЦЧР страдали от неурожаев, мы знаем детства, но Московская губерния ни разу не просила продовольственной помощи. И вообще мысль о том, что крестьяне Подмосковья, имевшие такие возможности для заработка в крупнейшем городе страны, о которых часто и не мечтали крестьяне других регионов, могут нуждаться, – кажется чересчур оригинальной. Между тем неплатежей они, имея оклад в 2,1 млн.руб., накопили больше не только, чем крестьяне Симбирской, Оренбургской, Уфимской и Псковской губерний с окладом в 0,8-1,8 млн.руб., но и чем крестьяне Рязанской, Саратовской, Пермской, Курской и Харьковской губерний с окладом в 2,9-4,1 млн.руб. И где же свидетельства тяжелого материального положения крестьян столичной губернии?

Поневоле вспоминается прелестный эпизод, приводимый П.П.Дюшеном: «В селении Алабушево, Еремеевской волости, Звенигородского уезда, некоторые тягольщики постоянно накопляли недоимки. Волость, по традиции, наконец послала сельскому начальству приказ выслать недоимщиков в "контору" (Крестьяне с. Алабушева б. государственные, и по традиции называют волостное правление «конторой»). По той же традиции, недоимщики двинулись в путь, но на дороге, под «трубой» (проезд под Николаевской железной дорогой) одумались, погалдели и возвратились обратно в свою деревню. Волость и община пришли в полное недоумение, не зная, что предпринять, но помочь волостному начальству вызвался умный и ловкий урядник: он отправился в селение и арестовал у недоимщиков самовары. Чай для московских крестьян «необходимая» потребность, а потому недоимка была внесена немедленно вся сполна»[lxxxiii].

А ведь недоимки больше ста лет считаются непререкаемым доказательством пресловутой «непосильности» налогового бремени Надо думать, что причины этого явления нужно искать не во внешних факторах жизни московских крестьян (размеры наделов, выкупные платежи и т.д.). Да и не только московских.

Из того факта, что доля государственных крестьян в окладе составляет 54,6%, а в недоимках 63,2%, никак не следует, что они работали хуже помещичьих, это отдельная и малоизученная проблема.

А вот как они, всегда платившие меньше помещичьих крестьян, восприняли уравнявшее их с ними в этом отношении введение обязательного выкупа – ту самую переоброчку, повысившую их платежи, о которой говорилось выше, – это вопрос. И думаю, что часть ответа будет содержаться в психологических сюжетах.

Попытаемся представить себя на месте крестьян.

О том, какую политику проводило правительство в отношении задолженности по продовольственным ссудам, мы уже имеем представление. После голода 1891-1892 гг. за два года правительство прощает 102 млн.руб. продовольственных долгов. Оно и в последующие годы продолжает активно помогать крестьянам во время неурожаев, вновь списывая долги. При этом законом 7 февраля 1894 г. сельским обществам разрешено производить отсрочку и рассрочку недоимок без ограничения суммы и длительности этой льготы. Закон 16 мая 1896 г. разрешает делать «пересрочку на новые сроки всего оставшегося непогашенным выкупного долга, а в случае недостаточности – и отсрочку части долга без начисления на нее процентов до окончания сроков пересрочки».

У крестьян, как и у любых нормальных людей, подобная последовательность действий Власти не могла не создать вполне определенного отношения к проблеме платежей.

Долги по продовольственной помощи были больше долгов по выкупным платежам, но правительство, тем не менее, их списало, как не раз делало это и предыдущие полтораста лет.

Почему же крестьянам нельзя было думать, что оно когда-нибудь в будущем не спишет и недоимки по выкупу? Надежда на это была вполне естественной и, как известно, в 1905 г. оправдалась!

Однако наш анализ не закончен.

К интересным результатам приводит поуездный анализ величин оклада всех прямых налогов и выкупных платежей, а также и недоимок в 1897 и 1901 гг. в указанных 18-ти губерниях. Для того, чтобы показать, что имеется в виду, я взял Казанскую, Орловскую и Харьковскую губернии.

Из таблиц 33-35 видно, что в ряде случаев доли уезда в окладе губернии и в недоимках примерно соответствуют друг другу, иногда нет, и размеры несоответствия довольно значительны.

Таблица 33. Прямые налоги и выкупные платежи в 1897 г. и недоимки по ним в 1897 и 1901 гг. в Казанской губернии.

Источник: см. таблицу 28.

Казанская губерния дает нечастый пример достаточно равномерного распределения и оклада, и недоимок.

Таблица 34 Прямые налоги и выкупные платежи в 1897 г. и недоимки по ним в 1897 и 1901 гг. в Орловской губернии.

Источник: см. таблицу 28.

В отличие от Казанской, в Орловской губернии на Елецкий, Ливенский и Малоархангельский уезды приходится в сумме 45,6% оклада и 71,7% недоимок в 1897 г. и 71,2% в 1901 г. В остальных уездах, кроме Мценского, доля недоимок ниже доли оклада.

Таблица 35 Прямые налоги и выкупные платежи в 1897 г. и недоимки по ним в 1897 и 1901 гг. в Харьковской губернии.

Источник: см. таблицу 28.

Совершенно иная ситуация наблюдается в Харьковской губернии, где из 11-ти уездов 9 практически безнедоимочны. Объяснить, почему Старобельский уезд – самый большой по территории и самый населенный в Харьковской губернии – сконцентрировал у себя свыше 80% недоимок – сейчас я не готов, но это стимулирует дальнейшие исследования.

Таким образом, концентрация недоимок по губерниям не была одинаковой, и я выделил те уезды, доля которых в недоимках в 1897 или 1901 году составила не менее 10% (с рядом исключений).

Всего в 18-ти губерниях насчитывалось 187 уездов (при анализе данных по Московской губернии я исключил Московский уезд, на который приходится оклад в 2 млн. руб.). Для анализа, результаты которого представлены в таблице 36 был отобран 71 уезд.

Таблица 36 Уезды с наибольшей задолженностью по окладным сборам в 1897 г.

Итак, на 71 уезд с суммарным окладом в 25075 тыс.руб., или 22,1% оклада 50-ти губерний, пришлось 73940 тыс.руб., т.е. 69,7% всех недоимок 1897 г., и 84554 тыс.руб., или 67,6% суммы недоимок также неурожайного 1901 г.

71 уезд – это 14,2% общего их числа в 50-ти губерниях. И, полагаю, намного ближе к истине утверждение, что задолженность была велика в каждом седьмом уезде Европейской России, нежели «почти» в каждой третьей ее губернии.

Это, разумеется, не означает, что в остальных 430 уездах текли молочные реки с соответствующими берегами.

Но это означает, что при оценке положения крестьянства пора перестать заниматься демагогией и порочить Великую реформу 19 февраля 1861 г.

Пора перестать при изучении процессов такого масштаба вводить, условно говоря, круговую поруку и делать крестьян остальных уездов Европейской России ответственными за неплатежи своих компатриотов, уверяя, что неплатежи части крестьян говорят о бедственном положении всего крестьянства, как это сделано в статье Брокгауза и сотнях других подобных текстов.

И признать – опять-таки без демагогии – что А.С. Ермолов, К.Ф. Головин и, как мы увидим, многие другие были правы, связывая плачевное положение части отечественного крестьянства с общиной.

Полагаю, что лишний раз это доказывает бурное развитие землеустройства в большинстве из упомянутых 17-ти губерний в годы аграрной реформы Столыпина (в Оренбургской землеустройство не велось)

Таблица 37. Число ходатайств об изменении условий землепользования, поданных крестьянами в 1907-1915 гг.

Источник: Отчетные сведения о деятельности Землеустроительных комиссий на 1 января 1916 г. Пг., 1916.

Можно ли считать случайным, что Воронежская, Харьковская, Саратовская, Казанская, Пермская и Московская губернии занимают шесть первых позиций среди 47 губерний Европейской России, в которых проходило внутринадельное землеустройство, по числу всех ходатайств вообще, сосредоточив при этом 26,7% общего их числа? Если к ним добавить Самарскую, Тамбовскую и Нижегородскую, то среди 12-ти первых губерний будет 9, о которых мы говорим. Кстати, три наиболее задолженные в их числе.

По числу прошений о групповом землеустройстве в первой десятке этих губерний 9 (!), а среди первых 20-ти – 14. Напомню, что без проведения группового землеустройства было невозможно начинать землеустройство личное, о чем традиционная историография предпочитает умалчивать.[lxxxiv] И даже в личном землеустройстве, которое априори не могло идти с той же интенсивностью, что и групповое, среди 17-ти губерний есть лидеры – Харьковская, Самарская, Саратовская, Воронежская.

Всего же 17 губерний сконцентрировали 38,4% личных ходатайств, 60,9% групповых и 50,1% всех ходатайств вообще. Эти показатели, конечно, несколько отстают от процента недоимок, приходившихся данные губернии в конце XIX - начале XX вв., но, полагаю, вполне подтверждают истинность диагноза, поставленного Головиным и Ермоловым.

Статистика против публицистики: акцизные платежи и праздники.

Следующая важная характеристика благосостояния населения – неуклонный рост акцизных доходов, и не только от водки. Многочисленными нарративными источниками фиксировался несомненный рост потребления таких продуктов, которые для народа «составляют в некоторой степени предмет роскоши, как чай, сахар, табак, керосин и т.д».

Таблица 38. Акцизные доходы в 1890-1913 гг.

Из таблицы 38 нетрудно увидеть, что у населения находились деньги не только на спиртное. Особого внимания заслуживает рост сахарных акцизов почти в 7 раз за 1890-1913 гг. В 1890 г. производство составило 15,3 млн.пуд., в 1900/1 г. в стране было выработано 30,4 млн.пуд. рафинада, в 1906/7 г. – 41,3 млн.пуд., в 1909/10 г. производство перевалило за 50 млн.пуд., а в 1912/13 г. составило 57,8 млн.пуд., т.е. на 90,6 % больше, чем в начале века. При этом, если в 1902-1906 гг. можно говорить о ежегодном росте цены пуда рафинада на 15,6 коп., то в 1906-1912 она ежегодно снижалась в среднем на 18 коп., а в 1911/12 г. упала до самого низкого уровня за 1890-1913 гг.[lxxxv]

За эти годы для населения сахар определенно перестал был деликатесом, хотя, возможно, и не в каждом доме он стал повседневным продуктом. Но ведь раньше нельзя было и подумать о том, что он станет настолько доступен!

Следующий момент. Принципиально важно, что в пореформенное время у крестьян примерно на месяц увеличивается число выходных и праздничных дней.[lxxxvi] Этот факт опровергает распространенное мнение о крайне напряженном бюджете трудового времени у российских крестьян, которые в силу плохого климата вынуждены работать, не покладая рук, и не успевают обработать должным образом свою землю.

Таблица 39. Число рабочих и праздничных дней у крестьян в XIX-начале ХХ в.

Источник: Миронов Б.Н. Социальная история России. Т.2. C.308.

Значит, люди могли позволить себе праздновать – и им было, на что это делать!

Тема праздников давно беспокоила тех, кто не на словах, а на деле желал улучшения положения крестьянства. Так, А.С.Ермолов в «Сельскохозяйственных этюдах» приводит слова известного специалиста по сельскому хозяйству первой половины XIX в. Н.Н.Муравьева: «Не новы и жалобы на праздники и прогульные дни. Сравнивая число рабочих дней у нас и в Пруссии, Муравьев говорит: "итак, всего у нас рабочих дней весной, летом и осенью 141, то есть, почти в половину противу числа дней рабочих в Пруссии, и праздников ¼ часть. Сверх всего, в числе сих праздников есть храмовые, которым целые волости празднуют по неделе. Ежели и сии прогулы сосчитать, то верно половина рабочего времени проходит в праздниках"[lxxxvii]. Нетрудно видеть, что подсчеты числа рабочих и праздничных дней Муравьева совпадают с цифрами, приводимыми Мироновым.

На сельскохозяйственном съезде в 1892 г. Ермолов и сам высказался по этому поводу: «В тесной связи с вопросом о рабочих находился и другой вопрос, также остановивший на себе внимание съезда, — о неблагоприятном влиянии на хозяйственную продуктивность большого числа обычных народных праздников. Обилие праздников или, вернее, нерабочих дней, из которых многие церковью вовсе праздниками не считаются, действительно составляет больное место нашего сельского хозяйства, тем более, что некоторые из таких нерабочих прогульных дней приходятся на самое горячее рабочее время, например, весной, в самую пору посева, осенью, в разгар уборки, и т. п. Такого огромного количества нерабочих дней, как в России, нет ни в одном государстве. Особенно велико число таких дней в юго-западном крае, где крестьяне празднуют в зависимости от местных обычаев от 125 до 150 дней в году, т.е. более трети года. Известно, что празднование у крестьян большею частью выражается в пьянстве, поэтому и на другой день после праздника они едва способны к работе.

Не работают крестьяне в эти обычные праздники иногда отнюдь не по собственному желанию, а вследствие запрещения со стороны чересчур ретивых сельских властей; иногда это делается по увещаниям священников, которые, стремясь поднять в народе религиозный дух и возможно чаще привлекать его в церковь, нередко после обедни в воскресенье обращаются к народу в церкви, указывая праздничные дня на текущую неделю. К сожалению, они при этом упускают из виду, что провождение времени в праздности никого до добра не доводит и вовсе не способствует святости праздника... Таким образом, крестьяне празднуют и день Св.Онуфрия, и Св.Варфоломея, и Св.Саввы, и зачатия Св.Анны, и разные Пятницы, и вообще множество таких дней, которые в календаре вовсе не отмечены как праздники, а между тем горячее время полевых работа уходит.»[lxxxviii].

В 1909 г. он вновь возвращается к этой проблеме, которая за прошедшие 17 лет значительно усложнилась в виду появления «царева пайка», определенно не стимулировавшего трудовой энтузиазм у части крестьянства: «Пасха иной раз в самую пору ярового посева приходится, и вместо того, чтобы это лучшее для посева время использовать, они восемь, а то и десять дней празднуют, считая грехом на Пасху не только в первые дни, но и во всю неделю работать.

В первой же половине августа, тоже в лучшее время для посева, - опять ряд праздников, – тут и первый Спас, и второй Спас- Преображения, и Успение; не только самый день, например, Спаса празднуют, но и на другой день после него – отданье Спаса, полу-Спас – тоже не работают, местами празднуют и третий Спас – Спас на полотне, – 16 августа. А коли в эти дни в деревенских церквах «престолы», то и по два и по три дня после того гуляют. Престолы не только в своих церквах справляют, а и в окрестные села по соседям ездят, и там тоже празднуют да пируют… Потом – 18 августа – Флор да Лавр идет – лошадиный праздник – на лошадях работать грешно, и т.л. И оттягивается таким образом озимый посев до второй половины августа, а иногда и начало сентября прихватывает, что уж совсем плохо.

Известно, что у крестьян, кроме установленных церковью, бывают еще и свои праздники, – разные «навкины велик-дни» (праздник русалок), девятые, Параскевы, Грозные, Ильинские пятницы, Паликопы, Борис-Глебы и т.п.

И насчитывается у нас, у русских крестьян, таких праздничных, прогульных дней, считая вместе с воскресеньями – где 130, где 140, а местами и до 150, и производительное рабочее время уменьшается более, чем на одну треть в году. А в Германии, например, и даже у нас, в прибалтийских губерниях, праздничных дней, считая вместе с воскресеньями, не больше 65, в местностях с преобладающим католическим населением до 85-90 доходит, но все же значительно менее, нежели у нас.

О вреде праздников было уже немало говорено и писано, приняты меры к тому, чтобы устранить прежнее обязательное празднование некоторых дней, но дело оттого нисколько не стало лучше, и я уже говорил, что в 1906 году в некоторых губерниях задержка ярового посева по случаю празднования Пасхи сильно повлияла на урожай. А известно еще, что с каждым праздником у народа и гульба, и пьянство связаны, – «хоть себя заложить, да праздник честь-честью проводить» - говорят крестьяне. Веками укоренившиеся обычаи и взгляды крестьян изменить нелегко, но нельзя потворствовать предрассудкам крестьян, что работать в праздник грех, и нужно моральное воздействие на них, чтобы доказать им ошибочность такого взгляда.

Я лично помню, как один крестьян, правда выпивший, застав меня однажды в четверг на Святой неделе в поле с моими пахарями, набросился на нас с ругательствами и «как вам не грех в праздник работать, это вам позор…», ну, а в праздник напиться он очевидно грехом не считал. Я спрашивал священников, почему они в этом деле не подают примерам крестьянам, не влияют на них словом и примером: – «нам, говорят они, неловко…» А между тем спрашивается, какими каноническими законами, какими правилами церкви установлено 8-ми дневное ничегонеделание в Святую неделю? Правда, во все дни этой недели бывают службы в церквах, но много ли крестьян, не считая первого дня и воскресений, эти службы посещают? – а гуляют поголовно все»[lxxxix].

Предыстория неурожая 1906 г. в изложении А.С.Ермолова такова. Поначалу виды на урожай были очень хороши. Зима была «ровная, мягкая и почти без оттепелей». Но весна наступила значительно раньше обычного, «при первом вскрытии весны», озими в большинстве губерний вышли из-под снега без особых повреждений. Лишь в Казанской, Симбирской, Пензенской, Саратовской, Самарской губерниях и в Области Войска Донского озимые оказались посредственными. Сначала там они было хорошо пошли в рост, но с середины апреля установилась жаркая погода с сильными иссушающими почву ветрами, которая очень скоро негативно повлияла на состояние озимых посевов. «Хлеба приостановились в росте, начали редеть, заостряться, желтеть, и, будучи не выше ½-1 аршина, выкинули тощий колос. От жары и бездождья все было выжжено и посохло. На остальном пространстве России озими находились сперва в удовлетворительном состоянии, но весенняя засуха вскоре стала во всем среднем и восточном районе губительно действовать и на них.

Посев яровых начался значительно ранее обыкновенного и прошел при сравнительно благоприятных условиях: благодаря значительному запасу влаги в почве они почти повсеместно дали дружные всходы, но посевы более поздние, вследствие наступившей засухи всходили неравномерно, либо даже вовсе не дали всходов.

Особенно плохи были всходы на крестьянских землях, которые остались с осени, как водится, невспаханными. Весною же, вместо того, чтобы воспользоваться лучшим для ярового хлеба временем посева, когда еще земля оставалась влажною, крестьяне до Пасхи обсеяться не успели, а потом праздновали всю Пасху, где восемь, а где и десять дней, считая вместе с последними днями Страстной недели, и сеять начали только с Фоминой. Но это уже было слишком поздно, земля успела просохнуть, и благодаря такому продолжительному празднованию в самую горячую пору ярового посева, лучшее для него время было упущено. Между тем известно, что «весенний день год кормит», «весною часом опоздано – годом не наверстаешь». Но перед закоснелым обычаем русского народа во время Пасхи целую неделю, а то и более, сидеть, сложа руки и гулять, бессильны и эти мудрые поучения стародавней народной мудрости… Чем дальше подвигалась весна, тем положение все более изменялось к худшему»[xc].

Так смотрит на проблему министр.

А вот мнение на этот счет А.В.Байкова, жителя деревни Конной Сычевского уезда Смоленской губернии, одного из тех крестьян, для которых Столыпинская аграрная реформа стала началом не просто новой, но настоящей жизни. Юрьевский пишет: «Байкову теперь 70 лет, но это бодрый человек, продолжающий трудиться на благо своего родного края. Байков уже давно нажил крупное земельное и денежное состояние, но продолжает жить попросту, по старинке…

"Лучше ли стало жить на хуторах и отрубах? – говорит А.В. Байков. – Да, лучше и много лучше, но одна беда – это праздники и связанное с ним пьянство. Праздники календарные, церковные у нас сравнительно мало почитаются, а вся беда в так называемых "престольных", местных праздниках, число которых за последнее время не только не уменьшается, но все увеличивается. На моей памяти в окрестных селениях был установлен целый ряд таких праздников. Так, например: лет 25-30 тому назад в нашей местности была чума рогатого скота. В деревне Конопатине она окончилась к 20 июля, и вот деревней установлен был по сему случаю праздник; в деревне Ашиткове чума окончилась к 8 июля – установили 3-дневный праздник; в деревне Дюкове тоже лет 30 назад был 29 июля пожар – установили праздник; в деревне Гайдуках был такой случай: на Кирика и Улиту, 15 июля, поднялся ветер и разметал копны сена – установили праздник; в деревне Лычники на преподобного Сергия 5 июля был град – установили праздник. Праздники эти – не престольные, ничего общего с храмом не имеющие. Я указал только ближайшие деревни, жизнь которых я хорошо знаю. Но подобные праздники во всей нашей местности существуют, можно сказать, в каждой деревне, а в некоторых – даже не один такой праздник. При этом нередко празднуют "Девятой пятнице", "Десятой пятнице", "Ильинской пятнице" и разным "Симонам-Гулимонам", которых и в святцах не найдешь.

Горе в том, что духовенство наше не только не борется с этим злом, а даже наоборот… В деревне Конопатине раньше праздновали "чуме" один день, причем все празднество выражалось в общественном молебствии среди деревни; но вот поступил в приход новый священник и говорит конопатинцам: "Если бы к вам приехал какой-либо важный барин, почетный гость, – неужели вы приняли бы его на улице, а не попросили бы каждый в дом свой"… И было решено: служить молебны в каждом дворе и праздник установить трехдневный. И это в самое страдное время, когда у нас поденная плата доходит до 1 р.-1 р. 40 коп. в день!

Во что обходятся эти праздники. В текущем году мне пришлось быть в этом самом Конопатине на пятый день праздника, и, заметив, что крестьяне еще не очухались от праздничного угара, я вздумал вместе с ними подсчитать, во что обошелся им праздник, и что же оказалось? На 36 дворов выпито водки и пива на 307 рублей, не считая чая и разных лакомства, да прогул четырех рабочих дней целой сотни рабочих с подростками при поденной цене 1-1.40 коп. должен быть определен сотнями рублей, и кроме того, в каждом дворе "гуляло" не менее 3-4 и до 10 "гостей" из других деревень. Так что один такой праздник обходится не менее 1000 рублей.

Подсчет это применим и к прочим селениям Сычевского уезда, и можно смело сказать, что в среднем каждый праздник обходится одному двору не менее 25 рублей…

А иностранцы еще говорят, что наш мужик беден! Да нехай любая наикультурнейшая страна в свете попробует при летнем периоде в 5-6 месяцев, а не в 9-10, как в Западной Европе, пускай, говорю, попробует отпраздновать 200 дней в году, да притом по преимуществу летом, – да у них и потрохов не останется…

А какое хулиганство рождают эти праздники! В нашей местности ни одного праздника не обходится без «"подрезанных», и после каждого праздника при встрече обычно спрашивают: "Ну, сколько у вас подрезали?". Так, например, в текущем году в праздник Успения (15 августа) в двух приходах было "подрезано" 15 человек; к счастью, тяжелых ранений не было, хотя некоторым и было нанесено до 10 колотых ран!

В старину говорили, что земля стоит на трех китах. А теперешние наши русские киты, это – невежество, праздники и пьянство… На этих китах не устоишь…И Россия ждет богатыря, своего Еруслана Лазаревича, который избавит ее от этих чудовищ»[xci].

Дождалась Россия, увы, других «богатырей», Владимира Ильича и Иосифа Виссарионовича, но это другая тема, хотя и сопряженной с этой.

Статистика против публицистики: анализ железнодорожных перевозок.

Теперь можно более подробно сказать об анализе упомянутых выше динамических рядов. Помимо 85 рядов за 1894-1913 гг., были рассмотрены еще 15 рядов – с данными за 1901-1913 гг.

Для каждого из ста показателей вычислялись средние ежегодные приросты, полученные при построении линейных трендов динамических рядов, а также средние арифметические для периодов 1894-1905 гг. и 1906-1913 гг.[xcii] Отмечу, что железнодорожные перевозки – достаточно важный и притом внятный показатель роста товарности сельского хозяйства, развития рынка и, соответственно, динамики покупательной способности населения и др. Список 78 перевозимых товаров (грузов) и групп товаров охватывает, полагаю, основной круг промышленных грузов и товаров, в том числе и потребительских, а также продукцию сельского хозяйства, что позволяет подчеркнуть влияние Столыпинской аграрной реформы и во многом связанного с нею промышленного подъема 1909-1913 гг. на рост народного потребления.

Отрицательные тренды имеют только экспорт ржи, экспорт овса и перевозки керосина. Остальные 97 динамических рядов имеют выраженную положительную тенденцию.

Таблица 40. Урожаи, экспорт, остаток и перевозки главных хлебов и акцизные сборы в 1894-1913 гг. (тыс.пуд. и тыс.руб.).

Источники: Урожай 189…года. Спб.; Ежегодник Министерства финансов на 189.. год Спб.; Отчет Главного Управления неокладных сборов и казенной продажи питей за 1913 г. Пг., 1914. С.14; Обзор внешней торговли России по европейской и азиатской границе за 189… год. Спб; Сводная статистика перевозок по русским железным дорогам за 189… год. Спб.

Таблица 41. Железнодорожные перевозки в 1894-1913 гг.