Лев Усыскин: Вдали от дома

Лев Усыскин

Первая заграничная поездка Петра (март 1697 – август 1698) была беспрецедентна еще и в том отношении, что оказываться по своей воле на территории с иностранной юрисдикцией действующему главе московского государства предыдущий раз доводилось лишь в 1430 г., когда Василий II ездил в Вильну на несостоявшуюся коронацию своего деда, Великого Князя Литовского Витовта. C тех пор владелец московского трона оказывался за границей лишь в ходе военного похода и, один раз – тот же Василий II, попав в плен: то есть, либо недобровольно, либо – сохраняя в месте пребывания всю полноту власти.

Иначе вышло с Петром: власть его в посещаемых местах оказывалась весьма условной – и хотя правительства принимающих государств еще смотрели сквозь пальцы на ситуации заключения Пеnром под стражу тех или иных провинившихся подданных, о большем – столь часто практикуемых царем телесных наказаниях и даже смертной казни – не могло быть и речи. Впрочем, известен случай, когда несколько нерадивых и неучтивых московитов по просьбе царя было отправлено "на практику" в Ост- и Вест-Индию. Но все-таки не в формальную ссылку!.. Позже, во время второго своего заграничного турне – в 1717 г. Петр даже лично произведет арест окопавшегося в Голландии ключевого участника крупной коррупционной сети – некоего Соловьева – но это уже случай исключительный (доведи тогда царь следствие по этому делу до конца – история России выглядела бы сейчас заметно иначе).

Еще сдержаннее царю приходилось вести себя в отношении подданных страны пребывания. Хотя, если смотреть по нынешним меркам, то он и тогда позволял себе многое: так 13 августа, катаясь на купленном накануне буере, царь как-то пристал к берегу на полдороге между Саардамом и Гарлемом и зашел в местную гостиницу. Любопытные во множестве подходили к нему, едва не заглядывая в лицо. Некий Корнелий Марсен захотел увидеть царя как можно ближе, за что получил от Петра здоровенный удар кулаком по голове. "Ну, вот, Марсье, ты посвящен в рыцари" – крикнул на это кто-то из толпы. С тех пор за зевакой сохранилось прозвище "Рыцарь".

Впрочем, Петру хватало дел и без того. Само собой, с Москвой царь находился в постоянной и весьма обширной переписке – обычными адресатами его писем, а равно и его корреспондентами являлось примерно с полдюжины наиболее близких персон, большинство из которых были участниками знаменитого "Всешутейшего собора" и обладали привилегией коммуницировать с царем в весьма неформальном ключе. Вот, скажем, как Петр пишет А. А. Виниусу о судьбе некоторых молодых людей, посланных для обучения морскому делу и не проявивших желания прочувствовать морскую болезнь:

"Спальники, которые прежде нас посланы сюды, выуча компас, хотели к Москве ехать, не быв на море; чаяли, что все тут. Но адмирал наш [Ф. Лефорт – Л.У.] намерение их переменил: велел им ехать в Стад еще ртом посрать."

Вообще, Виниус был едва ли не самым главным корреспондентом Петра во весь период посольства. Хотя бы потому, что именно этот человек, – сын крестившегося в православие и перешедшего на госслужбу одного из основателей первого в России иностранного предприятия, заводов Виниуса-Аккемы-Марселиса – и заведовал в России государственной почтой. Почти все письма стекались к нему, шли через его руки – что вызывало серьезное неудовольствие других значительных лиц. Тем не менее, резон в подобной централизации был – хотя бы потому, что переписка нередко шифровалась: либо "цифирью", либо вовсе писалась симпатическими чернилами – текст после невинной ключевой фразы надо было обработать специальным составом. Технология опробовалась уже на ходу – сохранилась записка царя, относящаяся к самым первым дням путешествия, где он сообщает Виниусу, что потерял два его письма, прежде чем в третьем обнаружил рецепт дешифрирующего состава…

Кроме того, Виниус играл довольно значительную роль в Посольском приказе, где начал служить тридцать с лишком лет назад с должности переводчика. Помимо прочего, Виниус был близким родственником одного из руководителей Посольского приказа – дьяка Е. Украинцева, на которого, вместе с царским дядей Л. К. Нарышкиным, были возложены задачи по дипломатическому обеспечению Великого Посольства.

Кстати, в отличие от Виниуса, эти двое справились со своей ролью довольно плохо, по возвращении царь сменил руководство своего дипломатического ведомства. Что же до Виниуса, то именно он, кстати, некогда привел в Посольский приказ молодого П.П. Шафирова. Были, однако, у Виниуса и свои собственные темы для общения с царем – так, на него был возложен ряд поручений по развитию военной промышленности – и генеральной темой переписки с Петром становится наем специалистов за границей. А, кроме того, в сферу его ответственности входило и управление Сибирским приказом.

Надо понимать, что ощущение серьезного риска утраты власти в свое отсутствие не отпускало Петра ни на один день. В самом деле, уехал он за границу, едва успев подавить один бунт (т.н. заговор Циклера-Соковнина), вернется же он досрочно в виду другого бунта – Стрелецкого. Тем не менее, власть Петра устояла в эти полтора года – в том числе и благодаря удачно отстроенной заранее системе надзора за "хозяйством". Так, управление Москвой было возложено на Ф. Ю. Ромодановского – "князя-кесаря", главу Преображенского приказа. Иначе говоря, помимо столицы, в ведении этого человека, приходившегося царю свойственником, находилась тайная полиция и управление гвардией.

Второй опорой Петра в оставленной Московии был другой его немолодой родственник Т. Н. Стрешнев, в чьих руках были сосредоточены Разрядный и иные ключевые приказы. Оставался в Москве и верный генерал Патрик Гордон. Так или иначе, царю отписывали достаточно подробностей о ходе дел среди родных осин:

"Известно тебе буди, на Москве многих улиц ездить отстали за великими недомосками и грязми, нерадением князь Михайлы Львова. Бояре, такожде и иных чинов всякие люди ему, князь Михаилу Никитичу, о мостах со многою докукою говаривали. И он, Михайла Никитичь, многожды отмалчивался. И после того был в сумнении великом, и припала болезнь к нему неисцельная, кричал трои сутки, а после почал людей драть, также и зубом есть. Был под началом у Спаса на Новом с месяц и там чернеца изъел, и чернец после того толко был жив з две недели и умре; а он, князь Михайла Никитичь, и доднесь сидит роскован. В том, пожалуйте, помолитесь за общего нашего богомольца, дабы Господь Бог не попамятовал его греха, избавил бы ево от такой тяжкой болезни вашими молитвами. И о сем о всем известно Тихону Никитичу, такожде и иным многим. А как приехал Тихан Никитичь навещать, чуть Бог пащедил; кабы не знакомец ево, изъел бы и ево."

Ну, и касаясь курьезов переписки в ходе Великого Посольства, приведем здесь еще несколько выдержек:

"Изволил ты писать, чтобы отписать, как Степан [Буженинов], не учась грамоте, гиометрию выучил, и я про то не ведаю, как впредь выучит: Бог и слепцы просвещает". Это из письма Василия Корчмина, будущего контр-адмирала, назначенного опекать нескольких молодых людей, оставленных в Пруссии учиться. Письмо отправлено из Берлина 29 марта 1698 г. в Лондон Петру I.

А вот отрывок из путевого дневника русского человека, Алексея Измайлова, присоединившегося к Великому Посольству уже за границей:

"В Остродаме ужинал в таком доме, где стояли нагие девки; кушанья на стол и пить подносили все нагия; а было их пять девок, только на голове убрано, а на теле никакой нитки; ноги перевязаны лентами, а руки флерами".

И он же:

"Видел дом, где сидят блядки, изрядной каменной, тут был я. Другой дом такой же великий, тут сидят выблядки" или "В Венеции публичных блядок с 80 000 есть".

Впечатлительный, по всему, был парень.

Другие тексты о Великом Посольстве Петра Великого на «Полит.ру»: «Реальность для монарха», «Блистательный источник русской технократии», «Цена царской истерики».