Аракчеева настигла "большая политика"

Одним из важнейших приоритетов российского протестного движения (называемого также «несистемной оппозицией») является борьба за освобождение политических заключенных. На первый взгляд, вопрос здесь предельно ясен. Противники действующей власти добиваются либерализации режима, которая невозможна без прекращения преследования людей по политическим мотивам. Однако при более детальном соприкосновении с предметом оказывается, что благородная, по сути, цель сталкивается с множеством «подводных течений», которые требуют тщательного и взвешенного рассмотрения. Все эти течения имеют, как правовое, так и политическое происхождение.

Начнем с того, что в законодательстве и иных государственных нормативных актах современной России в отличие от Российской империи не определен статус политического заключенного. Самая развернутая интерпретация этого термина, данная известной правозащитной организацией «Международная амнистия», может приниматься или, напротив, критиковаться, но она не является частью российского правового корпуса, который может быть использован властью и правоприменительными структурами. Если кого-то российская власть и соберется помиловать, то сделает она это не из-за того, что будет следовать понятийному аппарату «Международной амнистии». Что же касается упомянутого выше определения (««любой заключенный, в деле которого присутствует весомый политический элемент»), то оно слишком общо, и допускает множественные трактовки. А как быть, если в том или ином уголовном деле не присутствовала изначально политическая мотивация, но его социальная значимость либо вследствие судебных ошибок, либо пристрастности и необъективности правосудия привела к общественному восприятию процесса, как политически мотивированного?

В этом плане весьма показательным является дело по обвинению офицеров дивизии имени Дзержинского внутренних войск российского МВД в убийстве трех жителей чеченского села Лаха-Варанды, возбужденное еще в 2003 году. Оно стало широко известно в СМИ, как «дело Аракчеева», а сам его фигурант оказался в списке политзаключенных, переданном на рассмотрение президенту России Дмитрию Медведеву. Сергей Аракчеев до 2003 года никоим образом не был связан с политикой. Он делал среднестатистическую военную карьеру. Военно-командный институт внутренних войск, «командировка» в Чечне, участие в разминировании дорог, награждение правительственными наградами. Наверное, даже уголовное дело против Аракчеева, связанное с его участием в операциях в Чеченской Республике, не превратило бы его в «политика», если бы не несколько принципиально важных резонов. Во-первых, обвиняемый был дважды оправдан судом присяжных, но эти вердикты были отменены. Хотел бы оставить профессионалам возможность спорить о том, насколько уместны или невозможны суды присяжных в современной России. Отмечу лишь, что в массовом сознании они воспринимаются, как более объективные, и если угодно, демократичные. Свою роль в таком восприятии играет участие в процессе «гласа народа», то есть людей, не связанных своей карьерой с судейской корпорацией. Отсюда, и уверенность в том, что решение, принятое присяжными может быть непредвзятым. Во-вторых, любое дело, относящееся к событиям в Чечне, неизбежно актуализирует весь комплекс проблем, связанных с российским Северным Кавказом. Так было и в деле пресловутого полковника Буданова», и в процессе против капитана спецназа ГРУ Эдуарда Ульмана.

И здесь, пожалуй, самая главная проблема - это использование армии для решения внутренних проблем. Ведь когда в 1994 году Москва бралась за наведение «конституционного порядка» (впоследствии он перерос в «контртеррористическую операцию» или, правильнее сказать серию операций), то речь должна была идти о введении военной операции на территории одного из российских субъектов в жесткие правовые рамки. Между тем, с этими самыми рамками были серьезные проблемы, что открывало и возможности для множественных интерпретаций, и для избирательного подхода к отдельным военнослужащим и армейским подразделениям.

Так 23 сентября 1999 года президент РФ Борис Ельцин подписал Указ «О создании Объединенной группировки войск на Северном Кавказе и о подготовке контртеррористической операции на территории Чечни». Казалось бы, этот документ должен стать своеобразной «конституцией» для военных и других «силовиков», вовлеченных в операцию против национал-сепаратистов и террористов. Однако в тексте указа не было дано ни четкого определения режима КТО, ни его регламентации, ни географических рамок операции, хотя к этому времени северокавказский кризис уже перешагнул административные границы собственно Чеченской республики. В тексте указа не было ни единого слова о проведении войсковых операций с применением авиации, танков, авиации, артиллерии. Если читать тот указ о КТО, то создается впечатление, что задача России в Чечне была сугубо полицейской (ликвидация некоторых банд + меры по криминальной профилактике), а не военно-политической. Напрасно выискивать в документе и что-то, посвященное технологиям операции, а также персональной ответственности должностных лиц. Понятие «правовой режим КТО» фактически было введено «задним числом». Оно появилось только в мартовском законе 2006 года «О противодействии терроризму». Таким образом, в течение шести с половиной лет КТО (на эти годы приходится и служба Сергея Аракчеева в Чечне) проводилась без юридического определения «правового режима» самой этой операции. В итоге, военные (а также другие «силовики») действовали часто на свой страх и риск в соответствии с жестокими реалиями войны, то есть вне строгого правового поля. И все потому, что государство не заботилось вовремя о том, чтобы все действия солдат и офицеров были бы должным образом регламентированы. Какие жесткие (а в армии по-другому просто и не может быть) действия военнослужащих могут считаться пропорциональным применением силы, а какие должны подпадать под уголовное законодательство? Увы, ответ на этот вопрос до сих пор неизвестен. Зато известны громкие уголовные дела, которые воспринимаются (и зачастую обоснованно), как избирательные и призванные переложить ответственность государства на отдельных «стрелочников». Ведь как бы кто из нас ни относился к Аракчееву, Буданову или Ульману, очевидно, что их действия не были чем-то эксклюзивным в ходе двух антисепаратистских операций в Чечне. И все эти люди уж точно не искали не только политической славы, но и политики, как таковой. «Большая политика» настигла их.

И вот тут нам открывается второе «подводное течение». Политическая избирательность в «чеченских делах» (а они удивительным образом актуализировались практически параллельно с избирательными циклами 1999-2000 и 2003-2004 гг.) и прямая ответственность (и даже вина) государства за общую ситуацию на Северном Кавказе не может отменять факта реальной виновности их фигурантов. Хочу сразу оговориться, дело не эксперта-политолога, а суда выносить вердикты. Но в рамках политического анализа необходимо зафиксировать возможность доказательства виновности. Более того, свои оценки резонансного процесса (а любое «дело», имеющее отношение к Чечне становится «громким» по определению) пытаются давать не только представители судейской корпорации, но и политики, правозащитники, публицисты, чьи суждения для формирования общественного мнения и восприятия нельзя также недооценивать. И в этой связи возникает такая проблема, как обоснованность нахождения в списке политических заключенных той или иной фамилии. Добавим к этому разнонаправленные интересы и сложные взаимоотношения представителей «системной оппозиции». До сих пор они ведут спор, насколько «либеральная часть» списка лучше или хуже «националистической» или «левой». Отсюда и возможности для спекуляций, как власти, так и оппозиции. А ведь есть еще и отдельная «националистическая версия» политзаключенных, переданная президенту РФ Сергеем Бабуриным (в нем, в частности, присутствуют Никита Тихонов и Егения Хасис, осужденные по делу об убийстве адвоката Станислава Маркелова и журналистки Анастасии Бабуровой в 2009 году). В любом случае, в разных версиях списков много людей с неоднозначной репутацией. Все это создает для потенциальных участников протестного движения ситуацию непростого выбора. Или принять некое утвердившееся мнение о политических заключенных на веру, что называется, «по умолчанию» (но на это готовы пойти далеко не все). Или, столкнувшись с неприятием той или иной фигуры (или нескольких сразу), отказаться от участия в борьбе за либерализацию режима.

В этой связи перед «несистемной оппозицией» встает следующая немаловажная задача. Если протестное движение хочет быть политически успешным, оно должно разделить собственно политическую деятельность и правозащитную сферу. Две эти области могут пересекаться, но одна не может полностью подменять другую. Для успешной политической борьбы, скорее всего, придется концентрироваться не на конкретных уголовных делах (неважно, связаны ли они с Чечней или Северным Кавказом или никоим образом не имеют отношения к турбулентному региону), а на формулировании альтернативных проектов. Среди них может быть и разработка правового корпуса документов, касающихся режимов ЧП, КТО, участия армии, подразделений МВД и спецслужб в контртеррористических операциях внутри страны, уточнения критериев уголовной ответственности за нарушение законодательства при чрезвычайных обстоятельствах. Не менее важны и механизмы гражданского контроля при борьбе с терроризмом и экстремистской деятельностью. То есть речь должна идти о формировании новых правил игры в стране, которые позволят минимизировать все те двойственности и неопределенности, которые были описаны выше.