По поводу вопроса К. Собчак и ответа Ч. Хаматовой

Все обсуждают казус между Собчак и Хаматовой, произошедший 8 апреля на церемонии вручении Ники 8 апреля. Собственно не казус даже. а так, пустячок. Я писал об этом здесь: http://gazeta-bt.ru/?p=2451

Приз основательницам фонда Дине Корзун и Чулпан Хаматовой вышел вручать актер Евгений Миронов. Заявив, что актрисы «подняли цунами доброты и неравнодушия», он также резко высказался в адрес «бездельников и ублюдков, критикующих на диванах и в Интернете» ролик, в котором Ч.Хаматова призывала голосовать на выборах президента за Владимира Путина. Его реплику подхватила К.Собчак, задав вопрос Ч.Хаматовой: «Чулпан, а если бы вы не занимались благотворительностью, вы бы все равно агитировали за Путина?». В это время К.Собчак попытался остановить Юлий Гусман, ведущий церемонии. Однако телеведущая заявила, что в стране свобода слова и она имеет право везде задавать вопросы, которые считает нужными. В ответ на эти слова зрительный зал освистал К.Собчак.Ч.Хаматова подошла к микрофону, но на вопрос про агитацию за В.Путина не ответила. Она попросила К.Собчак не поднимать эту тему, напомнив, что церемония – это «праздник кино».

С одной стороны, может быть, место вручения кинематографической премии и не предназначено для таких вопросов. А с другой, ведь начал это все Евгений Миронов, назвав людей, имеющих другую позицию, бездельниками и ублюдками. А с третьей стороны, в самом вопросе ничего же такого уж не было. И если бы все было так просто, то и Чулпан могла бы и ответить: «Конечно! Безусловно!» Раз не ответила. значит не такой уж это и простой вопрос для нее.
Хочу процитировать некоторые места из рассказа М. Горького «Двадцать шесть и одна». Ситуация схожа по ощущениям, хотя в рассказе Горького – молодой солдат, а нашей жизни – пожилой подполковник.

«Но долго после ее ухода мы приятно говорим о ней друг с другом — все то же самое говорим, что говорили вчера и раньше, потому что и она, и мы, и все вокруг нас такое же, каким оно было и вчера и раньше… Это очень тяжело и мучительно, когда человек живет, а вокруг него ничто не изменяется, и если это не убьет насмерть души его, то чем дольше он живет, тем мучительнее ему неподвижность окружающего… Мы всегда говорили о женщинах так, что порой нам самим противно было слушать наши грубо бесстыдные речи, и это понятно, ибо те женщины, которых мы знали, может быть, и не стоили иных речей. Но о Тане мы никогда не говорили худо; никогда и никто из нас не позволял себе не только дотронуться рукою до нее, но даже вольной шутки не слыхала она от нас никогда. Быть может, это потому так было, что она не оставалась подолгу с нами: мелькнет у нас в глазах, как звезда, падающая с неба, и исчезнет, а может быть — потому, что она была маленькая и очень красивая, а все красивое возбуждает уважение к себе даже и у грубых людей. И еще — хотя каторжный наш труд и делал нас тупыми волами, мы все-таки оставались людьми и, как все люди, не могли жить без того, чтобы не поклоняться чему бы то ни было. Лучше ее — никого не было у нас, и никто, кроме нее, не обращал внимания на нас, живших в подвале, — никто, хотя в доме обитали десятки людей. И наконец — наверно, это главное — все мы считали ее чем-то своим, чем-то таким, что существует как бы только благодаря нашим кренделям; мы вменили себе в обязанность давать ей горячие крендели, и это стало для нас ежедневной жертвой идолу, это стало почти священным обрядом и с каждым днем все более прикрепляло нас к ней»

«…нам нужно было что-нибудь любить: мы нашли себе это и любили, а то, что любим мы, двадцать шесть, должно быть незыблемо для каждого, как наша святыня, и всякий, кто идет против нас в этом, — враг наш. Мы любим, может быть, и не то, что действительно хорошо, но ведь нас — двадцать шесть, и поэтому мы всегда хотим дорогое нам — видеть священным для других.

Любовь наша не менее тяжела, чем ненависть… и, может быть, именно поэтому некоторые гордецы утверждают, что наша ненависть более лестна, чем любовь… Но почему же они не бегут от нас, если это так?»

Он действительно казался искренне обиженным. Ему, должно быть, не за что было уважать себя, кроме как за свое уменье совращать женщин; быть может, кроме этой способности, в нем не было ничего живого, и только она позволяла ему чувствовать себя живым человеком.

Есть же люди, для которых самым ценным и лучшим в жизни является какая-нибудь болезнь их души или тела. Они носятся с ней все время жизни и лишь ею живы; страдая от нее, они питают себя ею, они на нее жалуются другим и этим обращают на себя внимание ближних. За это взимают с людей сочувствие себе, и, кроме этого, — у них нет ничего. Отнимите у них эту болезнь, вылечите их, и они будут несчастны, потому что лишатся единственного средства к жизни, — они станут пусты тогда. Иногда жизнь человека бывает до того бедна, что он невольно принужден ценить свой порок и им жить; и можно сказать, что часто люди бывают порочны от скуки.

Нам страшно хотелось испробовать крепость нашего божка; мы напряженно доказывали друг другу, что наш божок — крепкий божок и выйдет победителем из этого столкновения.

И снова между нами разгорелся живой, шумный спор. Сегодня мы узнаем наконец, насколько чист и недоступен для грязи тот сосуд, в который мы вложили наше лучшее»

Полностью рассказ Горького можно прочесть здесь: http://ilibrary.ru/text/494/p.1/index.html