Михаил Федотов: "В сутках 82 часа, а мы так мало делаем"

Из президентского Совета по правам человека вышли еще два члена — Валентин Гефтер и Борис Пустынцев. Сейчас в Совете остаются 24 человека из возможных сорока. Если Совет покинут еще 6 членов, он будет распущен. PublicPost поговорил с председателем Совета Михаилом Федотовым о том, как он себя чувствует.

— Как часто Вы ходите к президенту?

К Медведеву достаточно часто ходил.

— Часто — это как часто?

Раз пять-шесть в год. Но у нас еще были телефонные разговоры и самое главное — постоянная переписка. Я посылал на имя президента бумаги несколько раз в неделю. Как правило, он читал их лично и делал свои пометки. Потом они возвращались ко мне в копии, и я всегда знал его мнение.

— Вы уже успели посоветовать что-нибудь новому президенту?

Да. Я ему написал письмо, где посоветовал отклонить закон о митингах как противоречащий Конституции, международным обязательствам и т.д. Но он получил мое письмо, уже когда подписал. Он мне про это рассказал, когда мы говорили по телефону. Он сказал, что обязательно прочитает мое письмо, и заверил, что готов будет предложить поправки в этот закон, если в нем действительно что-то не так. Более того, мы договорились обсудить этот закон в ходе личной аудиенции.

— А вы о дате договаривались конкретной?

Да, но, к сожалению, планы изменились.

— У Вас или у него?

У президента, конечно. Но он изменил и мои планы, направив меня в этот самый день в Варшаву разбираться с российскими болельщиками и хулиганами.

— Вы приступили к работе в октябре 2010 года. Чем из сделанного Вы больше всего гордитесь?

Больше всего горжусь тем, что уже 31 октября 2010 года мы помогли согласовать с властями митинг на Триумфальной площади. Из этого опыта стало понятно, что можно развязывать самые тугие узлы. К числу успехов Совета я бы отнес изменения, внесенные в уголовный кодекс в 2011-м. Я говорю о декриминализации клеветы и оскорбления и усилении ответственности за нападения на журналистов. Я специалист по защите прав журналистов. И в другие кодексы по нашей инициативе внесены важные коррективы. И тему общественного телевидения впервые поднял именно наш Совет. Не забудем и замечательные доклады по делу о гибели Сергея Магнитского, и по делу Ходорковского, и Лебедева.

— Доклады — это здорово. А не стоит ли в ваших планах освобождение Ходорковского, или это слишком амбициозно?

Конечно, стоит. Мы сделали все для того, чтобы Ходорковский и Лебедев вышли на свободу. Мы провели общественно-научную экспертизу судебных решений по второму делу Ходорковского, мы все передали президенту Медведеву. Мы включили Ходорковского и Лебедева в свой список на помилование. Это мы сделали. Но освободить кого бы то ни было мы не можем. Это уже не от Совета зависит, а от президента: хочет — помилует, хочет — не помилует. Что Вы предлагаете? Чтобы мы прилетели в колонию на вертолете и увезли его? Это было бы, конечно, эффектно, но незаконно.

— Получается, что вы можете стараться сколько угодно, но все равно все зависит от президента.

Абсолютно правильно. Мы можем президента убеждать. Если мы его убедили, значит, эффект есть, а если нет — значит, эффекта нет.

— Вы хорошо умеете убеждать?

Может быть, мы плохо убеждаем. Может, мы вообще не умеем убеждать. Но главное — мы все равно должны нести свой крест.

— Вы собираетесь заступаться за участниц Pussy Riot?

Я считаю, что всерьез заниматься этим делом можно будет тогда, когда материалы станут общедоступны. Пока же они скрыты от общества — тайна следствия. В любом случае, давления на суд мы допустить не можем: это против тех принципов, которыми руководствуется наш Совет.

— То есть вы сможете заступиться, только когда вердикт уже будет вынесен?

Как минимум — когда будет утвержденное прокуратурой обвинительное заключение.

— Но, кажется, уже сейчас понятно, что их не обязательно держать в СИЗО, что можно выпустить под залог, например. Вы можете хотя бы этим заняться?

Мы этим занимаемся. Если я Вам буду рассказывать о всех письмах, которые мы отправляем каждый день в разные инстанции, то у Вас просто другой работы не будет, Вы будете только про это писать.

— Но это же только письма...

А Вы хотите, чтобы мы устроили митинг протеста у Следственного комитета?

— Но вы же видите, что письма не приносят результата? Pussy Riot же по-прежнему в СИЗО.

Да, потому что это решение суда. Другое дело, что многие члены Совета с таким решением не согласны: заключение под стражу должно применяться только в исключительных случаях. Об этом мы постоянно напоминаем и судьям, и прокурорам, и следователям. И на встречах с президентом мы поднимали эту тему, предлагаем изменить некоторые нормы УПК РФ. Или Вы предлагаете, чтобы мы заменили собой суд? Но тогда надо для начала переписать Конституцию, а Совет переименовать в ревтрибунал. Мы не можем этого сделать.

— А что вы можете?

Мы можем советовать президенту. Мы не заменяем его. Прислушается он или нет — это его выбор. Он президент.

— Вы довольны вашими успехами?

Нет, конечно. В сутках 82 часа, а мы так мало делаем.

— Часто ли к Вам приходит отчаяние?

Довольно часто, когда кажется, что ничего сделать нельзя.

— Когда такое было в последний раз?

Вчера. Мне из одного федерального министерства прислали ответ, что вопрос, по которому было дано президентское поручение еще 1 февраля 2011 года, до сих пор не решен, а наши предложения по его решению неприемлемы.

— И что в такие минуты делаете? Закуриваете сигарету?

Я, слава Богу, не курю уже 17 лет. Сажусь писать еще одну бумагу, чтобы добиться желаемого.

— Потрясающее упорство.

Я упрямый парень. Однажды мне Медведев сказал: "Мы бьемся, нас посылают к черту, но мы все равно обязаны биться, это наша судьба".

— Вам с каким президентом легче работать: с Медведевым или с Путиным?

С Медведевым я работал полтора года, с Путиным я пока еще, собственно говоря, не работал. И неизвестно, придется ли поработать, Совет может прекратить свое существование в любой день.

— От чего это зависит?

От того, сколько останется членов Совета. Формально в нем сегодня 38 членов. Из них 11 написали заявления об уходе практически сразу после инаугурации. Нас стало 27. Когда в пятницу стало известно, что уходящие члены Совета будут заменены методом интернет-голосования, я получил еще 2 заявления о выходе, в субботу — еще одно и несколько телефонных звонков с выражением солидарности с заявителями. Короче, не сегодня-завтра нас может остаться всего 19 человек, и тогда у Совета не будет кворума. Без кворума Совет работать не сможет. Разумеется, в этой ситуации я тоже подам в отставку: зачем нужен председатель Совета, если нет самого Совета?

— Что Вы сами думаете о наборе людей в совет через интернет?

Надеюсь, мне удастся убедить главу государства, что экспертные органы таким способом не формируются. Давайте еще академиков в Академию наук через интернет выбирать. Или сборную по футболу.

— Когда все бегут, а Вы ничего не можете поделать, какие ощущения?

Малоприятные.

— А Вы пытаетесь их уговаривать, чтобы они не бежали?

Да. Я им объясняю, что наша работа нужна людям. Если мы ее здесь не сделаем, ее никто за нас не сделает. Это все равно как футбольной команде отказаться выйти из раздевалки на второй тайм. Но мне отвечают, что очень трудно бегать по полю со связанными ногами, да еще вместе с игроками, набранными по интернету.

— А вы много благодарностей от людей получаете?

Очень много — народ у нас благодарный, отзывчивый. Это, конечно, тонизирует всех нас, хотя я подозреваю, что Совет доживает последние дни. Совету сейчас очень плохо.

— Чья это вина, что Совету так плохо?

Атмосферы: слишком много вокруг вранья, передергивания фактов, лицемерия. В Совете даже обсуждался вопрос о самороспуске, но все-таки решили не идти на такое коллективное самоубийство. Тем более, что наша нравственная позиция наверняка будет истолкована как банальный пиар, ибо каждый меряет по себе.

— Если Совета не станет, что произойдет с состоянием прав человека в России?

Ничего катастрофического не случится. Но одним прибежищем последней надежды станет меньше.