Просвещать большинство, которое изберет для тебя будущее

...и при слове «грядущее» из русского языка

выбегают мыши и всей оравой

отгрызают от лакомого куска

памяти, что твой сыр, дырявой

И. Бродский

Наши люди не знают, что они бесправны. Пока гражданин сам не вляпается в долгострой, не потеряет вклад в банке, не попадет под колеса пьяному чиновнику или под дубинку озверевшему полицаю, о бесправии своем он задумываться не будет. Жительнице села Верхние Серьги неоткуда узнать, что она бесправна: кроме телевизора, радио «Маяк» и бесплатной областной газеты никто к ее священным ушам доступа не имеет. Разве что подвяжется в Верхних Серьгах какой-нибудь пытливый сосед, которому не лень ездить в райцентр за «Новой» и который в состоянии сопрягать в уме сложные пассажи экспертов с «Эха Москвы». Если такого соседа, родственника, коллеги нет, Верхние Серьги еще сто лет простоят в неведении, пока на них не обрушится оползень или не снесет село предприимчивый инвестор.

Наша задача — предъявить согражданам доказательства их полного бесправия до того, как они опробуют прелести новой государственной системы на себе. Предъявить, заставить поверить и мотивировать к действию.

Читать. Писать

В журналистику я пришла против своей воли. Мать много болела — приходилось находить деньги. Я быстро смекнула, что за одну колонку в многотиражке платят больше, чем за уборку пятиподъездного дома, и потому стала писать. Еще в школьные годы таскала в местные газетенки выдуманные истории о жизни старшеклассников, их быте и нравах. Истории публиковали, деньги на хлеб и карманные расходы не переводились. В университете я писала изредка. Мать поправилась, зарплаты преподавателям стали выдавать строго по расписанию. Было принято решение посвящать себя учебе.

Тогда, в самом начале 2000-х, человек с обостренным чувством стыда и справедливости еще мог спокойно жить и учиться — большие проблемы, на которые требовалось наваливаться всем миром, в городе появлялись изредка. Город жил, шумел, отъедался после 90-х. Политических не сажали, студентов на провластные митинги не сгоняли, даже пыток в милиции было как будто меньше.

Курса до третьего я проучилась достаточно вольготно. Изредка подзарабатывала деньгу репортажами с районных конкурсов красоты, аграрных выставок и студенческих капустников. Не брезговала отдавать материалы и в областные газеты, ибо совесть дурных сигналов изнутри не подавала — в то время, в 2000-2002 годах, в работе на областные газеты не видели зазорного даже самые отъявленные нонкомформисты. Да и газеты были куда самостоятельней: могли и губернатора отчитать, на самого Президента замахнуться.

Однако в середине двухтысячных пишущих накрыло маревом. После пары лет собянинской власти (на Тюмени обкатывали его управленческие таланты) кассы крупных газет забились субсидиями и грантами, главреды заходили на планерки в правительство, как на работу. Даже мне, легковесной студенточке, стало ясно: писать о коровниках в независимую газету это совсем не то, что рассказывать о надоях со страниц прикормленных изданий. Да и жизнь пошла такая, что на отчеты о надоях уже не хватало времени: реформа ЖКХ, точечная застройка, рейдерские захваты, чиновничьи войны...

На бюллетене

В 2004 году меня пригласили в новую местную газетку. Ничего интересного — рекламно-информационное издание о рынке недвижимости. Однако в глазах гендиректора и главреда был четкий намек: давай, пойдем, здесь свобода, здесь мы что-то, да сделаем.

И начали делать. Обманутые дольщики, обманутые вкладчики, захват земель, преступные ТСЖ. Мы были вольными. Беда лишь в том, что единицы знали: в бюллетене о недвижимости есть восемь текстовых полос качественного искреннего наполнения. Мы поддерживали дольщиков, задавали нехорошие вопросы по бюджету города, интересовались размерами откатов в благоустройстве и нежными отношениями фирмы собянинской жены с городской администрацией. Мы ходили на все думские комиссия, терлись в администрации, несмотря на убедительные просьбы чиновников писали о законопроектах, преступных градостроительных нормах, выводах земель, продаже муниципального имущества. Я даже в Госдуму ездила на обсуждение ФЗ «О долевом строительстве», «О стройсберкассах»... Бывало, что мы выводили людей на митинги (это не есть хорошо для СМИ, но было).

Ходоки

После примерно года нашей работы к нам потянулись люди: мать троих детей живет в гараже, ибо дом ее не достроили — земля понравилась кому-то и землю изъяли. У дедушки сносят дачу — на месте СНТ закладывают коттеджный поселок. Молодая семья погорельцев оказалась на улице — выкупивший землю под бараком инвестор решил сэкономить на расселении. Люди тянулись и тянулись. Кому-то удавалось помочь — репутация назойливого журналиста приносила порой результат, ведь тогда таких боялись.

Однако уже в то время я почувствовала: адресная помощь, благодарные глаза, конкретные семьи, получившие свое жилье, свои деньги — не это приносит мне большее отдохновение. Я понимала, что о беспределе в городе, стране мы рассказываем тем, кто, может быть, узнает об этом только из нашей газеты. О том, как разворовывали сельхозугодья прочитает бабулька, купившая газету, чтобы продать свою квартиру и переехать в дом престарелых. Слесарь или отделочник покупает газету, подыскивая по объявлениям работу, и узнает, что до трети городского бюджета уходит в карман четы Собяниных-Рубинчик.

Сноб по принуждению

Уже тогда я чувствовала — этим, именно этим людям нужно рассказывать. Причем, рассказывать на их языке. Рассказывать так, чтобы не было у них соблазна отвернуться от нашей действительности. Интернет тогда был не столь густонаселен. И аудитория у него была просвещенной. Подготовленной. Аудитория, представляющая электоральное меньшинство. Я понимала, что в конечном итоге власть нам будут выбирать эти самые бабульки, слесари и плотники — их больше. На них будет ориентирована пропаганда, они будут заседать в участковых комиссиях, их заставят снимать бюллетени на фото.

Я не идеализирую общество. Более того, мне не стыдно заявлять, что мы — более или менее информированные, способные анализировать действия власти — мы в меньшинстве. В очень прискорбном меньшинстве. Живем мы среди тех, кто смотрит «Пусть говорят», заливает рыбу майонезом, пьет пиво из «полторашек», убивает родственников за бутылку и рьяно интересуется романами Елены Ваенги. Этих людей — большинство. И мы это большинство почти не знаем. Общество отъелось, наскребло немного денег и встало на путь демаргинализации. Более или менее состоявшиеся граждане селятся в своих районах, для них появились свои школы, свои сады, свои кафе и рестораны. Общество поляризуется, пропасть между меньшинством и большинством становится все шире. И глупо полагать, будто, вращаясь лишь в своем круге, рассказывая друг другу последние новости, ходя на митинги одним и тем же составом, меньшинство сможет что-то изменить. Ничего не сможет, потому что голосует все равно большинство. Это охлократия. Меньшинство просвещать не надо — оно уже сидит в твиттере, слушает «Эхо» и смотрит «Дождь».

В общем, я это для себя поняла еще в середине 2000-х. И старалась работать так, чтобы от любого моего проявления профессиональной деятельности мог быть долгосрочный результат — результат на выборах. Да, вот так, ни больше ни меньше. Но в 2006 году я уехала в Великобританию.

Оттуда

Вообще-то, я всегда хотела заниматься наукой. Однако после университета поняла, что на журналистскую зарплату выбранную для кандитатской тему мне из провинции не потянуть — нет у нас ни литературы, ни экспертов, а в Москву-Петербург на газетные гроши не накатаешься. Дешевле всего для меня стала учеба за границей. Да, такая у нас страна, что нищей молодежи проще учиться на грант в европейском вузе, нежели выжить в статусе понаехавшего аспиранта в Москве.

В заграничном образовании я быстро разочаровалась, интерес к науке угас и сошел на нет. Зато интерес к происходившему в России только рос. Когда ты посещаешь страну раз в полгода-год, вываливающиеся на тебя перемены сбивают с ног. Смена жизни видится четче, яснее, чем перемены, проводимые в твоем присутствии. А так как все новости о стране и своем городе ты, будучи за границей, узнаешь из интернета, из стоящих у тебя в закладках СМИ, позиция твоя радикализуется. А, главное, нарастает то самое ощущение несправедливости, несвободы. Ты читаешь о массовом разгоне Марша несогласных, а потом выходишь на улицу, где местный полицейский приветливо с тобой здоровается и угощает кофе. Ты читаешь о том, сколь стремительно богатеет семья твоего губернатора, а затем берешь The Times, где пишут, как почтальонка-пенсионерка требует от Тони Блэра отчитаться, где он взял деньги на второй ипотечный кредит. И бедный Тони отчитывается. А твой губернатор — нет. Все это приводит к нетерпению. «Нетерпение сердца», или как-то так.

Я хорошо жила в Лондоне. При имевшихся у меня стартовых условиях (300 фунтов в кармане и никаких знакомых) я неплохо устроилась. У меня был любимый муж, дом, периодическая работа по профессии, а не необходимости. Но жить отчего-то спокойно не жилось. В диссонансе двух реальностей — вещественной британской и виртуальной российской — было что-то травматичное, угнетающее.

Я изредка приезжала в Тюмень, порой оставаясь в городе надолго. Продолжала работать и понимала, что работать становится все теснее и опаснее. Вот уже очередной твой коллега сошел с дистанции: перекинулся в прикормленное издание и пишет исключительно о местной культуре. Еще один получил «волчий билет» и убрался из города. Начались звонки из правительства с просьбой «ну как-нибудь убрать материальчик», дружеские визиты милиции, разговорчики о том, что кого-то из коллег приглашают на на профилактические беседы. За посты в соцсетях стали вызывать на ковер: «Ну, ты же понимаешь, что являешься лицом редакции? Мягче нужно быть». Появились первые отказы в работе с формулировкой «имеет репутацию оппозиционного блоггера».

Страх

Я приезжала и уезжала, приезжала и уезжала. На страницах тюменских СМИ правды становилось все меньше — или ложь, или ничего. «У меня дети, муж ушел, я не могу». «Кредит висит, а так бы, да, я бы им показал». «Ты что, мы же договор об информсопровождении с НИМИ заключили. Давай как-нибудь... как-нибудь напишем про этот съезд. Как-нибудь так».

Писать о преступлениях и халатности власти без боязни быть «попрошенным» из редакции стало мало возможным даже в блогах. Самые несговорчивые, кто продолжал вывешивать в сеть разоблачения коррупционеров, оборотней, быстро прослыли в городе оторвами. «Без царя в голове». Еще бы. Дурак, не боится. Чтобы образ юродивого (истинное отношение русского народа к юродивым уже подзабыли) читался лучше, в штабе «молодогвардейцев» заскрипели в усердии наемные писаки: полить грязью, выволочь наизнанку журналисткое бельишко, слушок пустить, заспамить хорошую статью, завалить ложными комментариями, оборвать телефоны редакции... Боялись порой не только за работу, но и репутацию.

А я возвращалась в Лондон. Писала в блог, писала для поляков, писала для всех, кто хотел публиковать. И вдруг поняла, что не боюсь. Что были и скандалы с привлечением к делам по экстремизму, «маски-шоу» в редакции были, подкарауливание в подъезде. Были угрозы, вытаскивание из компьютера личных откровенных фото. Не так много у нас журналистов совали носы в бюджетные расклады, госзакупки и захваты предприятий — провокаторов и очернителей хватало на всех. Необязательно было слыть важной птицей, чтобы всхлопотать от власти.

Все было. И там, сидя в Лондоне, я поняла, что не боюсь. «Волчьего билета» бояться? Видала я бедность, не испугаешь. Объявят нон-грата — перееду. Детей у меня, которых нужно кормить и можно отобрать, нет. Кредитов нет. Семья, в общем-то, иностранная, да и та развалилась. Поработав в провокационной журналистике, скандалов против себя не боюсь.

Нет, серьезно. В том числе и из этих соображений я в 2010 году вернулась в Россию. Я вдруг почувствовала, что накатываются на страну такие времена, когда любой, кто может рассказывать и не боится, не имеет права оставаться в стороне. Не в геройстве дело. Я боюсь самолетов, боюсь ночных переулков и грабителей, а выложить компромат на губернатора не боюсь. Не за что бояться. Так уж я жила, что ничему, кроме свободы, мне угрожать не могут.

Зачистка

Вернулась я в Тюмень, в свою газету. Снова — ходоки. Обманутые заемщики, дольщики, вкладчики. Сносят дома, наживаются на коммуналке... Впрочем, поработать удалось недолго. За время моих путешествий основной бизнес учредителя изрядно разросся и стал инструментом давления на редакцию. Учредителя водили на беседы, вразумляли, а издание стало превращаться в корпоративную стенгазету. Пришлось уйти.

В 2011 году с репутацией журналиста, который даже не ведет систематические разоблачения, а лишь изредка выстреливает, уходить уже было некуда. Могли взять в областные правительственные газеты, где ты все равно беспомощен. В издания, где еще остались остроязыкии главреды, то есть, где такой журналист мог себя проявить, была указка не брать. Оппозиционную газету, с радостью меня публиковавшую, купил справедливоросс, которого я публично несколько раз не жаловала — и сразу стало понятно, что не стоит слать туда материалы, дабы не ставить редактора в неловкое положение.

Народная газета

А тут в издательский дом «Провинция» пришел Сергей Мостовщиков. И наша «провинциальная» газета из листка для садоводов и огородников стала превращаться в единственное зубастое издание... области. Туда-то я и отправилась. Народная газета с хорошим тиражом. В почти 30 столицах по России Мостовщиков делал занятный продукт: привлекая массовую аудиторию хваткими заголовками, вроде «Мать убила сына утюгом» или «С птичьего базара сбежал полуметровый попугай», он разрешал оглоушивать аудиторию серьезной «социалкой» и политикой. Между страничкой криминальных новостей и лунным календарем мы писали об экстремистских делах, задержаниях на митингах, пытках в полиции, обмане погорельцев, распилах, согнанных на площадь бюджетниках. Кое-кто сомневался, что читателям это интересно.

Руководство издательского дома смотрело на Мостовщикова с опаской: дескать, для себя пишете, не для них, читатель хочет знать про утюги-убийцы, распродажу картошки и нового мужа Лолиты Милявской. Тот факт, что тиражи у нас не падали, а только росли, не был аргументом. Не знало руководство ИД, что телефоны в редакции стали разрываться от звонков: «Боже, я и не подозревала, что на строительстве подземного перехода столько украли. А еще голосовать за них хотела». «Доченька, а правда, что за демонстрации теперь сажают? Это что ж, как при Сталине?». Не знало руководство, что нас — журналистов — начали узнавать в маршрутках и благодарить за немолчание. Не знало, что редакцию завалили слезными жалобами на полицию, управдомов, соцработников, детсадовских директоров. Не знало, что мы днями строчили запросы, связывались с правозащитниками (своих в Тюмени не осталось — уехали или вступили в народный фронт), разбирались, припугивали чиновников, которые выдали погорельцам дом «для галочки», а потом забрали, или вывели весь отдел на путинское стояние. В редакции проводилась большая допечатная работа. Публиковали разве что десятую долю имевшихся материалов.

Сноб и просвещение

И не знало оно, начальство, что все эти люди затем приходили к нам с благодарностью. Причем, порой благодарили не только за конкретный результат (спасли от тюрьмы, вернули в очередь в детсад, настояли на капремонте дома). Люди благодарили за просвещение. То, во что я верила и что всегда высмеивалось как утопия, обрело видимые черты. Пенсионеры, рабочий народ, жители деревни все-таки хотели знать, что происходит в стране, но кроме телевизора, старенького радиоприемника и газет ни к каким другим источникам информации доступа у них нет. Я точно знаю, что в глухих деревнях Абатского района или на хуторах севера области о беспределе во власти и собственном бесправии люди могли узнать только из нашей газеты. Они, конечно, видели, что их дороги разбиты, что молодежь скалывается на кодеине, что у председателя сельсовета огромный особняк. Но!

Здесь стоит сделать еще одно снобистское отступление. Люди наши, зачастую, никак не умеют провести аналогию между прорвашейся плотиной, вороватостью главы администрации или отказом поместить ракового больного в клинику и... и Путиным, «Единой Россией». Есть какой-то надлом в способности выстраивать аналитические связи. Объяснить им эту связь — еще одна задача.

Снова повторю: общество наше — это вовсе не сумма просветленных богоносцев широкой души и крайней смекалки, как нас убеждают горе-патриоты. Интересы большинства наших сограждан настолько тесно свелись к бытовому комфорту, личной выгоде, хилой, но стабильности, что многолетнее невысовывание головы из норки отбило множество интеллектуальных навыков. Бабушки голосуют, лишь бы пенсию не отобрали. Сельская молодежь благодарна власти за кредит на плазменный телевизор. Работяга на материнский капитал купил «лошадку» и таксует по ночам. Они достаточно интегрированы в общество, чтобы знать, что можно жить и лучше. И даже знают, как могут жить лучше лично они (экстенсивный путь: больше работай или больше воруй). Но не знают, как именно они могут улучшить жизнь целой страны. Нет представления о гражданском долге — есть только знания своего «я». Есть мы — народ, и есть они — власть. И непонятно, как наладить влияние.

Объединение инициативных бабушек

Я искренне убеждена, что журналист не может быть ангажирован с каким-либо политическим, общественным движением. Негоже ему собирать митинги, организовывать людей по интересам. Однако в 2010 году я вступила в образовавшийся в Тюмени Совет инициативных групп и граждан. Он создался на волне протестов против аффилированного с Собяниным «Аэродромдорстроя», который съедал на дорожных работах до трети городского бюджета. Случился осенью 2010 года момент, когда вдруг люди объединились против одной проблемы. До того по улицам группками митинговали анархисты, коммунисты, либералы. Митинговали дворами, дачными сообществами, гаражными кооперативами. Но вместе собрались только на митинг против дорожных распилов. Тогда-то и пришла идея объединить инициативные группы ТОСов, кооперативов, два на ладан дышащих профсоюза... Целью обозначили взаимоподдержку в решении каждой проблемы. Мечталось, что на пикет против точечной застройки микрорайона выйдут всем Советом. И против сноса гаражей тоже будут митинговать Советом. Планировали, что в Совет войдут все локальные протестные группы. Разработали методику гражданского обучения. Хотели учить и объединять. В Совет вошли активисты, экологи, борцы с коррупцией, журналисты. Учили и помогали искать информацию, составлять иски, организовывать пикеты, контролировать власть. Наладили систему поддержки со стороны СМИ. Работа закипела.

На первых собраниях в залах нельзя было протолкнуться. Когда в Тюмени возникло первое политическое дело по 282-й, весь Совет вышел на митинг и привел пару сотен друзей. Дело взяли на контроль. Даже бабушки из ТОСа ходили на суды, участвовали в пикетах, рассказывали соседям о политрепрессиях. Пенсионеры стали заводить блоги, выходить в соцсети. Параллельно изучали документы по скандальным стройкам в Тюмени. Тоже ходили в суды, требовали финотчетности. Бабушки приходили в Управление автомобильных дорог и спрашивали директора, почему подземный переход обошелся бюджету в полмиллиарда рублей.

Взялись и за сам бюджет. Впервые за всю историю на публичных слушаниях по бюджету две сотни подставных уток были разбавлены десятью протестно голосовавшими. Писали о подлогах на слушаниях, о преступном формировании бюджета. Наши «инициативщики», которые пришли в Совет, чтобы решить конкретно свою проблему (снос дома, вырубка парка, строительство высотки, закрытие сада), вдруг узнали, что власть на обращения граждан не отвечает, что механизма контроля гражданами власти в городе не существует,что публичные слушания — это фикция и что народ у нас, в общем-то, вялый, ведь на принятие важнейших для города документов — проекта бюджета, Генплана, Правил землепользования и застройки — в выходной день приходят только члены Совета. Бабушки и дедушки узнали и рассказали соседям. Они также научились объединяться, противостоять суду, администрации. Они перестали быть равнодушными.

Разгон бабушек дедушками

Через год, когда Совет, казалось бы, набрал силу, поднаторел в бюрократии и обрел бесстрашие, он стал загибаться. Изначальные споры о том, стоит ли принимать в Совет партии и политические движения, разрешились не в пользу тех, кто предупреждал о спекуляции на Совете политиками — демократия дала плоды, и Совет проголосовал так, как его сагитировали политиканы.

С лета 2011 года Совет все больше стали уводить в политическую сферу. На собраниях давились члены КПРФ, РКРП. Они требовали от Совета поддерживать их акции, их лидеров. Членам Совета было вроде как неудобно отказывать, и потому в первое время СИГГ усиленно митинговал на политических акциях. И устал... Политики съели гражданскую инициативу.

Уже прошлой осенью стало ясно, что люди умеют и готовы объединяться, учить друг друга, помогать друг другу, если речь идет о конкретных проблемах. Народ показал, что очень тонко реагирует на любые попытки спекулировать на его активности.

На стихийный митинг 5 декабря пришло много членов Совета. Я была заявителем митинга и — к стыду своему — не смогла предотвратить оккупацию трибуны местными политическими деятелями. Коммунисты разных толков все выступали и выступали. Говорили о себе, об обмане их, родимых. И народ стал расходиться. Слушать тех, кто из года в год вещает по площадям, тюменцы не захотели. В сети, в личных беседах все больше говорили о засилии политиканами, их надоедливости и безуспешности.

Протестная активность пошла на спад. Местные партийные лидеры не захотели принять волю большинства и уйти в тень, дабы не дискредитировать протест и не сводить его на спад. Они — пенсионеры местной политики — все лезли и лезли на трибуну. Внимание членов Совета к политическим митингам угасало. Впору было вернуться к локальной работе, однако захватившие Совет партийцы при общем голосовании настаивали на политической деятельности. И Совет загнулся. В нем заседают все те же пенсионеры из РКРП, лидеры КПРФ, несколько анархистов. Сами утверждают план мероприятий, сами же на них ходят — для города Совет с его политизацией умер.

Безверие

Из скорбного заката СИГГ выводов я для себя сделала много. Во-первых, да: народ по-прежнему не видит связи между политикой и их личным благосостоянием. А если видит, то не верит в возможность влиять на политику, формировать ее. Во-вторых, противостоять спекуляциям народ не может. И без лидеров он, к сожалению, тоже не может. Задуманный по всем традициям анархии, Совет должен был иметь строго горизонтальные связи, однако его члены не смогли работать без авторитетов. Печально осознавать, что люди не готовы внимать трезвым советам неполитизированных своих сограждан и верить прогнозам. Народ пребывает в подвешенном состоянии: с одной стороны, он не готов идти за партийными лидерами, с другой — не признает авторитета независимых, ни в какой персонализированной политической активности не уличенных людей. Нет пророков на местах. Никто не верил, когда я говорила, что партии утопят СИГГ. Все голосовали за включение партий в состав Совета. Все хотели стоять бок о бок с политическими активистами, и никто не предполагал, что окажется за их спинами. Это, пожалуй, самое страшное. Люди не верят своим соседям, не верят друзьям. Не верят журналистам с кристально чистой репутацией. Нет веры никому, но есть надежда на счастливое стечение обстоятельств и полное неумение противостоять спекуляциям. Как эти люди будут отстаивать свое будущее, мне непонятно.

Побег

Так случилось, что загнулся наш Совет и в это же время сменилась редакционная политика в ИД «Провинция». Издательский дом возглавил Олег Никанов. Собственник посчитал уместным вернуть газеты к концепции начала 2000-х. С утюгами, отрезанными головами и лунным календарем. «У нас нет цензуры, кроме рынка, - заявил Никанов, - Мы - это «Пусть говорят» в печати». По мнению нового директора и редактора, читатель наш настолько малоразвит, что ему неинтересны и непонятны новости о разграблении бюджета, арестах, коррупции и произволе полиции. Читатель хочет крови, мыльных опер и советов по ремонту.

В такой газете делать стало нечего. Газету по-прежнему можно было использовать в качестве прикрытия для помощи «ходокам»: запросы, журналистский контроль. Только времени на это оставалось все меньше — про головы и утюги тоже должен кто-то писать. К тому же, я, при своем самолюбии, все же не правозащитник. Тем более, подпольный. В газете стало скучно и тесно. И в городе стало тесно, потому что честной работы в СМИ уже не найти. Да и тот «волчий билет», которого я так не боялась и который меня смешил, мне как-то незаметно все же вручили. Работать собкорром федеральных изданий не хотелось: браться за серьезные расследования, работать по антикоррупционным, криминальным темам на всю страну и при этом не иметь за собой защиты в виде членства в партии, принадлежности к крупному движению стало небезопасно. Испытано. Каждое выступление с критикой местных бонз на федеральном канале сопровождалось звонками и приглашениями на дружеские беседы. Угрозами, разоблачениями, дискредитацией. Пришло время снова уезжать.

Поганое чувство беспомощности, когда ты вынужден покидать свой город, чтобы жить по совести и даже выжить. Нет страха за свободу, жизнь и здоровье (бредом преследования не страдаю и понимаю, что шансы попасть в жернова пока невысоки), но есть обеспокоенность за свою совесть. Кроме того, я уже достаточно выросла, чтобы успеть понять — я не могу не делать того, что делаю в последние годы. Я видела мир, видела деньги и даже очень хорошие деньги. Довелось зачерпнуть немного славы, потешить себялюбие. Всего этого в моей жизни было достаточно, чтобы понять: я не готова продаться ради стабильности, безопасности. Не готова пойти в правительственную газету или рекламный журнал. Уж лучше пустое брюхо, чем заткнутый рот.

Не вижу себя Кассандрой, не считаю спасителем. Рассказывать людям об их жизни, их правах и бесправии, вставать на их сторону, показывая, что сила в объединении, учить их бороться за себя — это не столько ради них, сколько ради меня. Так я высвобождаюсь от поглотившего меня чувства беспомощности перед государством, перед системой. И убеждаю себя, что просвещенный народ все же попробует разрешить текущий политический конфликт ненасильственным путем. Убеждать убеждаю, но не верю.

Высвобождаться поеду в Санкт-Петербург. Так вышло.

«Село не трогай, а?»

Конечно, есть соблазн устроиться в крупное интернет-издание. Везде совать нос, соревноваться в скорости и остроумии. Только это — все та же пустая работа на своих. Интернет-аудиторию просвещать не надо — ее можно только накалить до предела. Еще пара градусов, и читатели «Эха» (вот ведь шутка) всем списком выйдут на площади.

Однако в Москве нет миллиона интеллигенции и среднего класса. В Питере не найдется таких и 300 тысяч. Сколько не будет выступать меньшинство хоть полным своим составом, пока большинство ничего о стране не знает, все выступления будут заканчиваться жесткими разгонами. Бездействие большинства и его равнодушие власть воспринимает сегодня как фактор своей легитимизации.

Как в последние годы борются со свободными газетами? Стирают с улиц ларьки прессы, подключают все контролирующие органы. Власть боится газетчиков, потому что только они сейчас (да политические листовки) имеют выход на самую широкую и самую непросвещенную аудиторию. Телевидение контролируется, радио — сложный для восприятия обывателем источник информации. На языке селян о коррупции с беспределом по радио никто не говорит. Нет для власти страшнее СМИ, чем народные газеты, открывшие рот, ведь их читают непросвещенные.

Честность на продажу

При своих имеющихся данных лучшее, что я могу сделать для пробуждения в наших людях гражданственности, это пойти работать в бесстрашную газету. Газету, которую читают в метро, доставляют в села, возят на дачи. Я не умеют заводить толпу, мне неуютно на трибуне, у меня плохая дикция и тихий голос. Публичные выступления даются мне тяжело — волнуюсь. Я плохой организатор, мне не заседать в Думе. Я лишь учусь писать так, чтобы мне верили. Я очень надеюсь, что именно сейчас, в это смутное время, читателям нужны журналисты искренние, порядочные, неподкупные. Я не очень порядочный человек, я слаба перед соблазнами, склонна к склокам, зачастую я высокомерна и суетлива. Но журналист я честный. Вижу, отчетливо вижу, что люди наши понемногу стали разбираться в конъюнктуре. Они чувствуют подвох, манипуляции, нечестность. Они желают видеть искренность, хотя только-только учатся ее различать, высматривать в ворохе пиара и продажности. Во время выборных волнений меня постоянно дергали в органы. Приходили сами, звонили, интересовались здоровьем и планами. Не могла понять такого внимания, ведь я не водила колонны. Позже один полицейский полковник мне все объяснил. «Понимаешь, - говорит, - таких ни в чем не замазанных у нас уже и не осталось. Если что-то громыхнет, мы тебя, как Берггольц, к микрофону поставим — будешь людей останавливать». Они еще верят, что протест управляем и контролируем — это плохо. Они уже знают, что за негодяями народ больше не пойдет — это хорошо.

Не хочу быть негодяем, не хочу продаваться за спокойствие и защиту. Хочу дождаться времен, когда в цену войдет честность.

Мне отсюда не уехать. Плавали — знаем. Знаю, что не смогу в эмиграции. В отличие от множества своих знакомых, которые налаживают отступные пути за границу, я знаю, что для меня эмиграция мучительна. Я решила жить здесь, среди этих людей, которые живут жизнью звезд, голосуют как все и убивают за выпивку. Либо я и сотни тысяч таких же, как я, их изменим, либо они утянут нас в средневековье. Информационное, правовое просвещение — это не самодовольный и самоценный альтруизм, вроде народнических выходов в люди. Это — борьба за будущее. За свое, не за их будущее.