Владимир Пастухов: Герои в толпе

Владимир Пастухов

Мы публикуем авторизированный материал по результатам беседы с Владимиром Пастуховым Дмитрия Ицковича и Алексея Муравьева.

Может ли оппозиция выдвинуть лидеров, способных победить в политической борьбе Путина?

История свидетельствует, что, как правило, побеждает не тот, кто «против», а тот, кто умеет перевести свое «против» в «за» – то есть, кто способен превратить негатив в позитив, и не только отвергнуть все действительное как неразумное, но и сформулировать ему разумную альтернативу. Только в этом случае появляется шанс на победу. Сама по себе критика действительности всегда будет оставаться лишь разрыхлением почвы. Но сколько землю не распахивай, пока не бросишь в нее зерно, ничего на ней не вырастет. Критика должна перерасти в движение за какую-то альтернативу, нужна позитивная модель, программа, если хотите, а ее, похоже, как раз и нет. И покуда ее нет, возникает политическое торможение. Потому что само по себе утверждение, что мы не хотим жить при авторитаризме, что мы хотим свободы и демократии, не конструктивно. Все хотят жить хорошо, и не хотят жить плохо, но мало кто знает, как этого достичь. До того, как оппозиция не определится с «методом», то есть не предложит вызывающий доверие населения способ, которым, по ее мнению, можно устранить имеющиеся недостатки, не ввергнув в страну в хаос (а именно этого люди более всего боятся, напуганные горьким опытом 90-х), ей трудно будет конкурировать с Путиным. Это случай из классики – люди будут предпочитать знакомое зло незнакомому.

Вообще старая власть рушится, как правило, уже тогда, когда элементы новой власти уже сформированы. Партия большевиков была в зародыше новой властью, машиной насилия, которая, перехватив политическую инициативу, тут же развернулась как новое государство, и поэтому удержалась. А вот в ходе так называемой «перестройки» никаких элементов новой государственности так и не было создано, поэтому после нескольких лет хаоса обломки старого государства были соединены в некое подобие нового, по сути произошла реставрация. Мы пожинаем сегодня плоды полного провала программы государственного строительства в 90-х. Корни того, что называют «путинизмом» - оттуда.

Есть ли сегодня позитивная программа у Путина и правительства? Чем они лучше оппозиции в этом отношении?

У Путина такой программы тоже нет. Но он умело создает иллюзию того, что она есть. А поскольку у него, как у стороны, находящейся у власти, есть позиционные преимущества, такой иллюзии оказывается достаточно, чтобы сохранять политический status quo. Атакующая сторона в политике, как и на войне, всегда несет большие потери…

Надо принять во внимание, что Путин не сразу стал таким, каким мы его видим сегодня. Двенадцать лет назад те самые элиты, которые в массе своей настроены сегодня скептически, смотрели на него с определенной надеждой. Тех, кто изначально видел в нем «наследника кровавого ГБ», было намного меньше, чем это видится с высоты сегодняшнего дня.

Давайте вспомним рубеж «нулевых». Что ожидалось? Молодой, эффективный, здоровый и непьющий лидер проведет много-много реформ. Чего хотели? Да в общем, того же, что и сейчас: убрать многоступенчатость управления, сделать прозрачным госзаказ, разделить функции государства как заказчика, как агента и как регулятора, чтобы стреножить коррупцию, реформировать суд, модернизировать экономику и так далее. Помните все эти прекрасные идеи, или уже забыли? А дальше прямо как у Ивана Грозного: полтора года усилий с нулевым результатом – так называемые «реформы Козака», что судебная, что административная, оказались запредельно провальными, - накопление проблем, разочарование в методах, разочарование в народе – в массе своей архаичном и не желающем никаких перемен, смычка с теми, кто исповедует понятный и, на самом деле, близкий по духу традиционализм, ненависть к олигархам и страх переворота, паранойя и террор. А то, что масштаб террора пока не такой, как у Грозного, так и ведь и масштаб личности не тот…

Путин сегодня в такой же прострации, как и оппозиция, но он находится в лучшем, чем оппозиция, положении – ему не надо бороться за власть, он ее уже имеет. Похоже, правда, он уже сам не знает, что с этой властью делать.

Что случится, если, допустим, оппозиция поменяется с Путиным местами?

Если Путин потеряет власть, в краткосрочной перспективе произойдет много любопытного, вскроются страшные нарывы и язвы, произойдет необходимое очищение организма от гноя, станет немного легче дышать. Но не надолго. В долгосрочной перспективе изменится не так много, как хотелось бы. Новые люди будут быстро портиться, да и вообще скоро выяснится, что они вовсе не новые. Нелюбовь к Путину – это ведь не профессия и не знак социального качества. В нравственном отношении победители вряд ли будут намного превосходить побежденных.

Если сегодня просто «выдернуть» из власти Путина, даже вместе со всеми силовиками и со всеми «приблатненными» олигархами, но кроме этого ничего не изменить, то ровно через 5 лет отрастет абсолютно такой же Путин с точно такими же силовиками и олигархами, но, возможно, с другой риторикой. Мы через это уже проходили. Нужны более радикальные и глубокие изменения, чем просто перемена лиц в Кремле, хотя и без этого, скорее всего, не обойтись.

О каких радикальных изменениях может идти сегодня речь?

Точного ответа на этот вопрос сегодня не знает никто. Но мы не должны этого стесняться. Лично у меня нет пока ответов на эти вопросы, а есть лишь понимание, точнее – предчувствие, что такие радикальные изменения неизбежны и необходимы.

Ответы, которые мы ищем, могут появится только в результате содержательной дискуссии, которую надо вести очень трезво без истерик и без иллюзий. Такой дискуссии на самом деле не ведется, весь пар ушел в свисток – в бичевание язв режима. Но, что из себя представляет нынешний режим более-менее понятно любому мыслящему человеку. Бесполезно топтаться на этом, хотя, конечно, эмоционально, людей понять можно. Но надо двигаться дальше, конструировать новую государственность, которая могла бы стать достойной заменой нынешнему «институционному хаосу».

Проблему, которая перед нами стоит, в общих чертах обрисовал о. П.Флоренский в своих тюремных записках, написанных в подвалах НКВД незадолго до смерти. По его мнению сложность положения оппонентов власти состоит в том, что они должны найти механизм уничтожения политического режима, при котором не уничтожается сама Россия. Такая операция по сложности сопоставима с разделением сиамских близнецов, потому что режим не висит в воздухе, он вырастает из реально существующих общественных предпосылок.

Где взять «хирурга» для такой операции?

Это не настолько важный вопрос, как кажется.

У нас нет пока очевидного героя, нет человека, вокруг которого готовы объединиться люди. Но, скажите, в какой революции до ее начала был такой герой, вокруг которого все однозначно готовы были объединиться? Кто знал будущих лидеров французской революции за 3-4 года до ее начала? Кто что слышал о Наполеоне в 1785 году? Кто знал имена большевиков, различал их по лицам в 1913? Как правило, герои появляются там, где есть движение. Надо думать не о героях, а о движении, которое их порождает. Будет движение – будут и герои. В конце концов, кто всерьез рассматривал Путина как политического деятеля еще в начале 1999 года? Но, между прочим, реставрационное движение тогда уже набирало силу…

Дискуссия о «героях и толпе» мне кажется неактуальной. С уровня «субъектов политики» нам следует как можно быстрее уходить на уровень «субъектов истории». Движение рождает лидеров, а не наоборот.

Кого можно считать «субъектом истории» в современной России?

Проблема как раз в том и состоит, что мы не только не видим «героя», но и не можем распознать тот социальный слой, который мог бы такого героя родить. Считается, что это должна сделать буржуазия. Но буржуазии в России никогда не было, и не предвидится. Она находится, в лучшем случае, в процессе становления. Поэтому по «классической», «европейской» схеме либерализация в России вряд ли возможна. Окончательного формирования буржуазии с ее самостоятельным мировоззрением, независимой по отношению к власти позицией в России можно ждать вечно. В нашем климате такие овощи на политической грядке не растут. А если и растут, то вырастают очень хилыми и уродливыми.

Но это не значит, что все будет вечно оставаться так как есть. Иначе бы мы до сих пор жили бы в Московии, под предводительством Великого князя (о чем, впрочем, многие до сих пор мечтают). У нас другая ситуация и другая движущая сила истории. В России «двигателем» были не столько экономические, сколько культурные классы. Поэтому надо присмотреться, какие у нас сегодня культурные классы в обществе сложились, и как они расположены по отношению друг к другу. На поверхности у нас, как и прежде, конкурируют между собой два огромных культурных класса: традиционалистский, архаичный, ориентированный на обособление и на давно уже не существующие патриархальные ценности, и модернистский, встроенный в мировую экономическую, политическую и культурную инфраструктуру. Эти два класса отчаянно борются между собой за то, чтобы привлечь на свою сторону симпатии населения. Опыт прошлого века показывает, что, в конечном счете, выиграла прослойка, которая соединила в себе модерн с архаикой. Большевизм, по сути, это ведь такой культурный «коктейль Молотова». Как будет в этот раз, пока трудно сказать.

А «население» - это кто? Оно что, обречено молча наблюдать за происходящим, или все-таки имеет право выбора?

А что собственно люди должны понимать в истории и политике? И сколько тех людей, которые должны понимать? Большинство ведь принимает сказанное на веру. До поры, до времени, конечно. И разве только в России так? Сколько людей в США сегодня понимают, что там происходит и что происходит в мире, если, судя по опросам, они не могут отличить Афганистан от Австралии? И так было всегда. Сколько людей понимало в конце XVIII века, что происходило во Франции во время революции? Вспомните описанных Карлейлем «двигателей революции» - диких людей в тулупах, спускавшихся с гор, с лицами громил, которые были одержимы только одной единственной идеей: пожрать.

Мне кажется заблуждением считать, что для того, чтобы победила демократия, должно действовать большинство. В истории все решают меньшинства, которые заставляют большинство двигаться в русле проложенного ими курса. Это азбучные истины. Большинство до последнего момента будет оставаться конформистски настроенным по отношению к действующей власти, а потом вы вдруг обнаружите, что оно стало так же лояльно новой власти, как только что было предано старой. Такова природа человека. И, может быть, слава Богу. Потому что если бы это было не так, то революции происходили бы каждые два дня. Все бы давно погибли.

Население нельзя недооценивать, но его нельзя и переоценивать. Конечно, оно «заряжено» определенным образом, и этот заряд, в конечном счете, оказывает влияние на политическую борьбу. Толстой называл это «дифференциалом истории», теми простейшими желаниями, которые в данный момент испытывает подавляющая часть общества. Но в основании любой власти лежат все-таки не рациональные рассуждения, а инстинкт подчинения, заложенный в человеке изначально как в биологическом виде, ведущем коллективный образ жизни.

Для значительной части населения Российской империи большевистская революция прошла незаметно – просто до революции они безучастно верили в самодержавие, а после столь же безучастно - в диктатуру пролетариата. Позже, это коснулось уже многих, но тоже весьма по разному. Отнюдь не все пострадали в годы террора.

Это как перемена магнитных полюсов на Земле. Время от времени они меняются местами, но само магнитное поле не исчезает. Население ориентировано на власть всегда. Иногда власть меняется, это вызывает болезненный шок, но через некоторое время население переориентируется на новую власть, и все становится на свои места. Мы всегда склонны несколько преувеличивать значимость того, что непосредственно наблюдаем. Существенную роль играет не население, а те меньшинства, которые подготовляют перемену власти.

Как меньшинство может добиться изменения политического режима, если большинство остается, как минимум, равнодушным к их призывам?

В российском обществе постоянно идет борьба культурных меньшинств, которые являются носителями ценностей и идей, принципов, стандартов поведения. Я для себя описываю эту борьбу в терминах теории «культурного дарвинизма».

Только на первый взгляд русская культура выглядит как нечто монолитное. Такой взгляд на нее необходим, когда мы хотим сравнить ее с другими культурами, выделить общее и особенное. Но, когда мы хотим разобраться в механизмах развития, нужно увеличить разрешение. И тогда, как под микроскопом, нам откроются удивительные новые миры. Там, где раньше была единая культура, мы увидим великое множество субкультур, агрессивно борющихся за «место под солнцем», многие из которых стремятся к тому, чтобы занять доминирующую позицию, позволяющую навязывать свои ценности, идеи, стандарты всем остальным. Эти субкультуры борются за контроль над конформистски настроенным населением и для этого пытаются овладеть главным инструментом, при помощи которого население можно контролировать – государством.

Именно эта борьба создает основу для исторической вариативности. В рамках одной и той же в целом культуры, возможны совершенно разные сценарии политического развития. Становятся возможными Северная и Южная Кореи, Западная и Восточная Германии, и так далее. Все зависит от условий, благоприятствующих или неблагоприятствующих распространению той или иной субкультуры. Все упирается в существующую в данный конкретный момент времени социальную матрицу, которая может давать одним субкультурам значительные конкурентные преимущества перед другими.

Так, если в обществе есть огромный избыток денежной массы, появление которой является не следствием развития реальных производительных сил, а результатом эксплуатации природной ренты, то это как ничто другое способствует развитию паразитической субкультуры и приводит к деградации более сложных субкультур – например, городской. Присущие последней способность к рефлексии, гибкость и сложность мышления оказываются в условиях «рентной экономики» совершенно бесполезными и даже обременительными, не помогают, а мешают приспособиться к простым реалиям варварского общества. Такая субкультура пребывает в состоянии постоянной подавленности и деградирует. Но, если матрица изменится, социальная структура общества усложнится, появятся ограничения на применение насилия, у городской субкультуры появляются шанс. Для сложного общества нужны сложные люди. Городская культура может воспрянуть и загнать примитивную культуру люмпена в резервацию.

Таким образом, принципиальным становится вопрос о социальной матрице и тех факторах которые обусловливают ее изменение. Либеральному меньшинству не надо стремиться заручиться поддержкой большинства при сохранении социального и политического status quo, потому что это цель недостижима. Нужно искать путей изменения социальной матрицы таким образом, чтобы она благоприятствовала развитию данного меньшинства, создавала ему конкурентные преимущества перед другими культурными меньшинствами.

Меньшинство в России сначала овладевает властью, а потом становится доминирующим. Это особенность русской культуры – у нее сигнал идет через власть. Сейчас в России произошел какой-то цивилизованный, культурный срыв, и паразитическая – я ее называю «босяцкая» – субкультура стала доминирующей, окопавшись во власти. У нее есть свой кодекс поведения, она руководствуется знаменитым «понятийным» правом, которое она навязывает сейчас как «золотой стандарт» всему обществу.

У нас общество всегда выстраивается по образу и подобию того культурного меньшинства, которое овладело государством и поэтому является доминирующим. Поэтому нужно в первую очередь думать не о большинстве и том, что ему нравится и что ему не нравится, а о том, как новому = производительному - меньшинству овладеть государством, с его помощью изменить социальную и политическую матрицу и таким образом придать обществу новый облик.

Что мешает оппозиции овладеть государством?

Оппозиции мешает отсутствие четкой позиции. Все развивается почти как по Булгакову: разруха происходит не в сортирах, а в головах. Дело не столько в отсутствии единого лидера, сколько в отсутствии внятной, вызывающей доверие идеи. Нет того содержания, вокруг которого может выстроится политическая форма. Мне кажется, что оппозиция режиму просто еще очень далека от того этапа, когда можно начинать думать об административном соединении, заниматься партийным строительством, и так далее. Как сказал Ленин, который в вопросах тактики революционной борьбы остается весьма авторитетным автором: «прежде, чем объединяться – надо хорошенечко размежеваться». Оппозиции надо сначала разобраться с идейным багажом, а потом уже думать о политической борьбе, выборах и прочих инструментах захвата власти.

Сначала должно быть слово. Это слово должно быть не вымученным перифразом западной либеральной мысли, а результатом осмысленной переработки собственного исторического опыта, в том числе - последних лет. Вокруг этого слова могут объединиться для начала, может быть, 100, 200, 300 человек. Но это будут убежденные политические бойцы, способные реально повести за собой людей. Вообще-то, в начале 1917 года большевиков насчитывалось каких-то несколько тысяч человек. Но они произнесли слово, которое срезонировало так, что у общества снесло крышу.

Смотрите также: Владимир Пастухов Кремль: игра «от обороны»