"Красные попы": Был ли шанс у православной реформации?

Для характеристики нынешнего состояния Русской православной церкви как нельзя лучше подходят бессмертные слова: "они ничего не забыли и ничему не научились". Как и сто лет назад, РПЦ предстает перед иноверцами и светским обществом в качестве одержимой стяжательством и одурманенной мракобесием служанки государства.

Был ли у церкви шанс избежать нынешней печальной участи? В ХХ веке имела место попытка масштабной реформации Русской православной церкви, которая как это ни странно, была связана с ее злейшими врагами — большевиками.

Прежде всего отметим, что политика революционного правительства по отношению к верующим в первые послеоктябрьские годы была несравненно более гибкой, чем нам пытаются представить сегодня буржуазные СМИ. Ислам, старообрядчество и некоторые направления протестантизма во многом рассматривались в глазах большевиков как антиимпериалистические и народные вероучения, с которыми можно было сотрудничать. На состоявшемся в декабре 1917 года съезде мусульман большевики возвратили верующим Коран халифа Османа, мечеть Караван-Сарай в Оренбурге и башню Сююмбике в Казани, некогда конфискованные царскими властями. До середины 1920-х годов на Кавказе и в Средней Азии действовали шариатские суды. В 1921 году советское правительство предложило вернуться в Россию православным сектантам, которые стали жертвами религиозных гонений в царской России. Нарком просвещения Анатолий Луначарский писал, что старообрядцы несут "зародыш реформации в России. Революция делает реформацию ненужной, но эти реформаты разбиваются на многие оттенки, из которых многие близки нам".

Куда более сложные отношения сложились у большевиков с Ватиканом и РПЦ, чьи политические, идеологические и экономические структуры были связаны тысячами нитей с правящими классами и старым режимом. Католическая церковь расставила все точки над "i" еще во времена понтифика Льва XIII, заклеймившего одним махом коммунизм, социализм и классовую борьбу как путь в геенну огненную. В 1918 году отношение к революции выразила и русская православная церковь в лице патриарха Тихона, предавшего рабоче-крестьянское правительство анафеме. Как это ни прискорбно, но на протяжении последующих лет большевикам пришлось выступать в качестве "бича божьего", внушая неразумным и многогрешным "святым отцам", что от Бога исходит не только власть жуликов и воров, но режим пролетарской диктатуры.

Разумеется, репрессии против церкви, духовенства были экстренной мерой, продиктованной реалиями гражданской войны. Будучи реально мыслящими политиками, большевики не могли не задуматься о выработке долговременной стратегии по отношению к РПЦ. Глава ВЧК Феликс Дзержинский считал, что церковь должна была "окормляться" его ведомством, что закрепляло на неопределенное время жесткий конфронтационный подход по отношению к РПЦ. Иного взгляда на проблему придерживался наркомвоенмор Лев Троцкий. По его мнению, крайняя реакционность РПЦ была следствием того, что русская церковь не прошла через свою буржуазную контрреформацию. На данном этапе лидеры буржуазного реформаторского движения в церкви готовы сотрудничать с советской властью, и этим стоит воспользоваться для разложения церковной организации через ее раскол.

Отметим, что использование раскола в качестве наиболее эффективного метода борьбы уже с католической церковной организацией после Второй мировой войны предлагал известный советский разведчик Иосиф Григулевич (в 1952-1953 годах, под именем Теодоро Б. Кастро, он представлял Коста-Рику при папском престоле в Риме, а затем защитил кандидатскую диссертацию по теме "Ватикан. Религия, финансы и политика" — Прим. ред.). По словам Григулевича, "история католической церкви полна расколами, смутами и фрондами. Расколы и различные фронды вызвали острые кризисы в католической церкви и неоднократно ставили под угрозу существование самого Ватикана. За сравнительно недолгую историю можно насчитать 28 антипап, каждый из которых символизировал определенный кризис в католической церкви. Но только те расколы увенчались успехом, которые имели поддержку государственного аппарата". В практическом плане Григулевич предлагал ни больше ни меньше — выдвижение "красного антипапы", добавляя, что "Краков — идеальный город для нового Авиньона". К сожалению, этот интереснейший проект так и не был реализован.

Важнейшим отличием РПЦ начала ХХ века от нынешней православной церкви было наличие в ее рядах людей, готовых сотрудничать с советской властью не из страха, и не корысти ради, а вследствие глубокого внутреннего убеждения, что идеи социальной справедливости и коллективного труда не противоречат христианской доктрине.

Возьмем, к примеру, Александра Боярского (дед киноактера Михаила Боярского — Прим. ред.). В 1901 году он был исключен из семинарии за "толстовство" и "вольнодумство". С 1915 года служил в Троицком храме в Колпино, под Петроградом. В народе Боярского называли "рабочим батюшкой", а изданная в тридцатых годах "История фабрик и заводов" отмечала его влияние на рабочих Обуховского завода. При нем в колпинском приходе были созданы бесплатная столовая, приходской кооператив, огород и пасека. Сторонник христианского социализма, он говорил, что принимает в большевизме все, кроме вопроса отношения к религии, и просил не путать его с контрреволюционными попами. Отче Александр говорил, что "если какой-нибудь капиталист захочет руководствоваться христианскими нормами, он разорится ровно через два дня". Широкую известность получил его ответ на обвинение в сотрудничестве c ВЧК: "Александр Невский тоже в Орду ездил. Надо было ему — и ездил. И мы: надо нам — вот мы и бегаем!" (фраза, которая и сегодня поражает свой двусмысленностью и актуальностью).

"Народник, человек практической смётки, хорошо знающий жизнь, умевший и любивший просто и понятно говорить о самых сложных вещах, Боярский пользовался огромным уважением в рабочей среде", — вспоминал впоследствии известный диссидент Анатолий Краснов-Левитин.

Однако истинным лидером обновленцев был Александр Введенский, позиционировавший себя как христианский социалист. Еще до революции он стал автором публикаций, бичевавших косность и консерватизм духовенства, превращение священника в жреца. В 1917 году Введенский основал "Рабоче-крестьянскую христианско-социалистическую партию", которая приняла участие в выборах в Учредительное собрание.

В 1919 году он встретился в Смольном с главой Петроградской партийной организации Григорием Зиновьевым, предложив заключить конкордат между церковью и Советской властью. Ответ Зиновьева звучал следующим образом: "Конкордат в настоящее время вряд ли возможен, но я не исключаю его в будущем, так как вообще являюсь сторонником свободы вероисповеданий и, как вы знаете, делаю все от меня зависящее, чтобы избегнуть каких-либо ненужных обострений в отношениях с церковью у нас в Петрограде. Что касается вашей группы, то мне кажется, что она могла бы быть зачинателем большого движения в международном масштабе. Если вы сумеете организовать нечто в этом плане, то, я думаю, мы вас поддержим".

В двадцатые годы Александр Введенский приобрел широчайшую известность как участник организованных властью диспутов по религиозным вопросам. Вот как описывал один такой диспут большевик-оппозиционер Григорий Григоров: "Весь Томск пришел в возбуждение, когда прибыл митрополит Александр Введенский, патриарх так называемой новой церкви. ...Александр Введенский — блестящий оратор, большой эрудит в области истории религии, философии и даже современной науки. ...Я по существу стал содокладчиком Александра Введенского. Наш диспут продолжался три часа подряд. Темами диспута были: "Есть ли бог?", "Сущность религии", "Религия, брак и семья". В прениях выступало много сектантов и представителей официальной науки в области физики, астрономии, биологии. Споры велись в рамках взаимного уважения, никто не оскорблял религиозных чувств верующих".

В 1921 году, когда начался сбор средств в помощь голодающих Поволжья, отец Александр выступил с горячей проповедью о муках голодающего народа, заклеймил священников, не желающих делиться накопленными богатствами с народом, а затем снял с себя серебряный крест и передал его в фонд жертв голода. События, связанные со сбором средств голодающим Поволжья, стали поворотным этапом в истории церкви. Как и в XV веке, она раскололась на "нестяжателей" (призывавших отдать богатства РПЦ народу) и "стяжателей" (призывавших не допустить "грабежа церкви"). Но на этот раз именно "нестяжатели" пользовались поддержкой государства.

Вечером 12 мая 1922 года протоирей Александр Введенский в сопровождении Александра Боярского и Евгения Белкова прибыл на Троицкое подворье, где находилась резиденция патриарха Тихона. В лучших традициях Стивенсона обновленцы вручили Тихону "черную метку". Обвинив патриарха в провоцировании конфликта с рабочим государством, они потребовали его отречения. После некоторых колебаний Тихон подписал бумагу о передаче церковной власти Ярославскому митрополиту. Современная РПЦ считает это событие ключевым эпизодом "обновленческого раскола".

Через два дня в советских газетах был опубликован текст следующего содержания:

"Верующим сынам православной церкви России. Братья и сестры о Христе!

В течение последних лет, по воле Божией, без коей ничего не совершается в мире, в России существует рабоче-крестьянское правительство.

Оно взяло на себя задачу устранить в России жуткие последствия мировой войны, борьбу с голодом, эпидемиями и прочими нестроениями государственной жизни.

Церковь фактически осталась в стороне от этой великой борьбы за правду и благо человечества.

Верхи священноначалия держали сторону врагов народа. Это выразилось в том, что при каждом подходящем случае в церкви вспыхивали контрреволюционные выступления. Это было не раз. А теперь на наших глазах произошло такое тяжелое дело с обращением церковных ценностей в хлеб для голодных. Это должно было быть радостным подвигом любви погибающему брату, а превратилось в организационное выступление против государственной власти...

Отказом помощи голодному церковные люди пытались создать государственный переворот. Воззвание патриарха Тихона стало тем знаменем, около которого сплотились контрреволюционеры, одетые в церковные одежды и настроения...

Смерть умирающих от голода падает тяжким упреком на тех, кто захотел использовать народное бедствие для своих политических целей...

Церковь по самому существу своему должна являться союзом любви и правды, а не политической организацией, не контрреволюционной партией.

Мы считаем необходимым немедленный созыв поместного собора для суда над виновниками церковной разрухи, для решения вопроса об управлении церковью и об установлении нормальных отношений между ней и Советской властью. Руководимая высшими иерархами гражданская война церкви против государства должна быть прекращена...

Епископ Антонин.

Представители прогрессивного духовенства

из г. Москвы: священник Сергей Калиновский;

гор. Петрограда: священник Владимир Красницкий, протоиерей Александр Введенский, священник Евгений Белков, псаломщик Стефан Стадник;

гор. Москвы: священник Иван Борисов, священник Владимир Быков;

гор. Саратова: протоиерей Русанов, протоиерей Ледовский".

Обновленческое движение, контролировавшее к концу 1922 году до двух третей русских храмов, вовлекло в свои ряды как истинных подвижников, так и приспособленцев, видевших в "Живой церкви" аналог "присягнувших священников" эпохи Великой французской революции. Они считали своей задачей модернизацию русской православной церкви. Это подразумевало введение института брака для епископов, разрешение повторного брака священникам, употребление русского языка во время службы, использование современного календаря, усиление соборности церкви и устранение патриаршества.

Почему же это столь примечательное движение сошло на нет? Прежде всего отметим, что, в отличие от ортодоксов, сторонники обновленцев были расколоты на множество групп, яростно споривших друг с другом касательно характера необходимых церкви реформ. Тот же вопрос о переводе литургических книг с церковнославянского на русский язык яростно дискутировался до 1928 года и закончился фактическим сохранением статус-кво в практике богослужений.

Второй момент заключался в смягчении позиции ортодоксального крыла РПЦ, взявшего курс на признание де-факто советской власти. Наконец, снятие с ответственных постов сторонников обновленцев в правительственном аппарате — Троцкого, Зиновьева и др. — привела к принятию властями "политики Дзержинского" как основного метода контроля над церковью. РПЦ стала постепенно превращаться в вотчину ГПУ-НКВД-КГБ. В свою очередь, обновленчество постепенно сошло на нет. В начале тридцатых годов многие обновленческие храмы были закрыты в рамках антицерковной компании. Последние обновленческие приходы под нажимом властей вернулись в лоно РПЦ в годы войны. Со смертью Александра Введенского в 1946 году обновленчество полностью исчезло.

Сегодня предпосылок для возникновения левого движения внутри Русской православной церкви, по всей видимости, не существует. Сторонникам буржуазной реформации в РПЦ естественнее взять себе в союзники либеральные буржуазные круги, а не апеллировать к угнетенным. Консервативная церковная оппозиция также найдет себе союзников в рядах националистов и фашистов. Российское левое движение должно учитывать эти реалии, формируя свою линию в отношении к церкви.