С детьми Кавказа разберемся сами

Текст: Ольга Алленова

Детский фонд ООН (ЮНИСЕФ) должен к концу этого года закончить свою работу на территории России — об этом заявил российский МИД. Корреспондент "Ъ" Ольга Алленова считает, что, вытесняя иностранных благотворителей, Россия многое потеряет.

Самый важный для меня проект ЮНИСЕФ в России длился с 2005 по 2010 год. Это был детский миротворческий лагерь на берегу Каспия, в Дагестане. В обычном лагере принимали самую необычную команду — школьников-волонтеров из северо-кавказских офисов ЮНИСЕФ.

Прошел всего год после Беслана, Кавказ раздирали противоречия и ненависть, и я не могла себе представить, что осетины и ингуши где-то могут просто сесть за один стол.

И вот я вижу этот лагерь, 15-летних Рамазана и Ибрагима. Один из Северной Осетии, другой из Ингушетии. Они приехали сюда враждебно настроенными, говорили, что дома им рассказывали, что нельзя доверять соседям за Черменским кругом.

И они, конечно, не доверяли.

Но прошло две недели занятий в смешанных группах. Это были самые необычные занятия, в которых им когда-либо приходилось участвовать.

На одном из таких занятий я присутствовала — и даже меня оно впечатлило. Это был "урок мира".

Тренеры вывели из класса половину участников тренинга, а оставшимся в классе рассказали историю некой Кэтрин. У Кэтрин была семья и друг Алекс, папа которого работал в компании Procter & Gamble. Когда папа подарил Алексу лимузин, девочки из класса стали завидовать Кэтрин и написали на заборе плохие слова о ней. Кэтрин побежала к Алексу, но он смеялся вместе со всеми. В это время из школы вышел мальчик Том с ведром и тряпкой и смыл плохие слова.

История закончилась, и тренеры завели в класс одного из участников тренинга, который историю не слышал, Марата. Маша, слышавшая историю от тренеров, пересказала ее Марату. Но в ее пересказе отсутствовало несколько ключевых деталей, а папа Алекса превратился в продавца зубной пасты. Марат пересказал историю Алиму, который тоже не слышал ее от тренеров. Алим — Ибрагиму. И так по цепочке. До последнего участника тренинга, вошедшего в класс, история дошла в самом искореженном виде и сводилась к тому, что школьники вымазали Кэтрин зубной пастой.

Каждый раз, когда история менялась от рассказчика к рассказчику, дети смеялись. В конце — все от души хохотали. А потом тренер Мадина сказал им, что сейчас они увидели, как рождаются слухи. И что слухи могут привести к войне. Это было абсолютной правдой — на Кавказе очень часто слухи приводят к вооруженным конфликтам: из-за нехватки объективной информации, из-за того, что информацией спекулируют, и из-за того, что очень много страхов.

Я помню, что сидевший в это время со мной парень, Батраз, сказал, что теперь ему все понятно. "Что тебе понятно?" — переспросила я его. "Когда в Осетии или Ингушетии распускают слухи о том, что ингуши или осетины кого-то похитили или убили, это вранье — надо сначала проверить. У нас в Пригородном районе ненавидят ингушей, потому что их не знают и боятся. И они нас ненавидят, потому что верят слухам. А если все сядут вместе, они увидят, что и осетины, и ингуши не страшные".

Завершающее этот тренинг упражнение меня совершенно поразило: четверо рослых подростков встали на мостик, образовав цельный постамент, на который забрались дети поменьше, а на самом верху встала на мостик маленькая девочка. "Если один из вас упадет, то упадут все, — сказала тренер Залина. — Вот так же и Северный Кавказ: мир здесь возможен, только если все народы поддерживают друг друга".

А потом Мадина рассказала старую кавказскую притчу: когда-то человек захотел обличить старого мудреца — взял бабочку и поместил ее между ладонями. "Я спрошу у старика, что у меня в руках, и если он скажет, что бабочка, я спрошу его, живая она или мертвая, — подумал человек. — Если он скажет "живая", я сомкну ладони, и она умрет. Если он скажет "мертвая", я раскрою ладони, и она улетит. И все поймут, что зря слушают этого старика". И вот в присутствии всего села он спросил старика, что у него в руках. "Бабочка", — ответил мудрец. "Живая она или мертвая?" — спросил человек. Старик посмотрел на человека и сказал: "Все в твоих руках".

Мадина обвела глазами притихших детей: "Все в ваших руках. Ваша жизнь, жизнь ваших родителей и друзей и мир на Кавказе".

Это был самый лучший урок мира, который я в своей жизни когда-либо получала.

А потом я познакомилась с Ибрагимом. "Я раньше жил и думал неправильно, — сказал мне 15-летний подросток. — Я думал, например, что осетин мне враг. Но здесь у меня лучший друг — осетин. Вон он". И показал на Рамазана.

Вечером я спросила Рамазана, общался ли он когда-либо с ингушами. "Нет, никогда, — сказал Рамазан. — В 92-м погиб мой дядя, он был милиционер, и все вокруг говорили, что виноваты ингуши". "А теперь ты так не думаешь?" — спросила я. "Нет, — ответил парень. — Здесь я многое понял. Нельзя обвинять весь народ. И нельзя все время помнить зло".

Я видела, как они дурачились в море, а потом — как пели песни у костра. Сначала каждый пел песню, популярную в его народе. Танцевали лезгинку — многие из них и не знали, что у соседей тоже есть лезгинка, и что этот общекавказский танец очень оптимистичный: это либо всплеск радости, либо смотр женихов-невест, который в старину очень помогал кавказцам устраивать браки. А потом, после песен и танцев, все вместе под гитару пели песню Цоя. "Две тысячи лет война, война без особых причин", — пели ингуш, осетин, чеченка, дагестанец, черкес и русский. И у меня першило в горле, и слезы наворачивались на глаза, потому что для этих детей, в отличие от их сверстников из средней полосы России, "война" была не просто отвлеченным понятием. Они ее пережили в виде бомбежек, артобстрелов, автоматных очередей и похорон близких.

И тем важнее было то, что делали в этом лагере замечательные люди из ЮНИСЕФ.

В 2010 году лагерь не открылся.

Кавказский офис ЮНИСЕФ был закрыт. Уже тогда мне сказали знакомые из представительства ООН, что Россия не хочет больше быть получателем помощи, а хочет быть донором. Примерно в это же время в экстренном порядке ликвидировали все лагеря чеченских беженцев в Ингушетии. Россия не хотела быть страной, имеющей беженцев.

Страна выстраивала свой имидж — и я была этому только рада. Я думала, что теперь если не ЮНИСЕФ, то Россия сама откроет такой лагерь. Но прошел год, два, а детский миротворческий лагерь на берегу Каспия так и не появился. И я не знаю, где теперь Ибрагим и Рамазан, и сохранили ли они свое миролюбие и уважение друг к другу.

Наверное, я бы поверила в то, что Россия выстраивает свой имидж и ей стыдно получать помощь от ООН. Но летом 2012-го года я поняла, что это не совсем так.

На Кавказе оставался еще один миротворческий проект, которым занимался правозащитный центр "Мемориал". Это центр совместного обучения ведению бизнеса для ингушей и осетин. Представители двух народов сидели рядом за партами и изучали налогообложение, законы, разрабатывали свои проекты. Несколько выпускников курсов открыли совместные осетино-ингушские предприятия.

Но летом российские законодатели приняли закон, запрещающий получателям иностранной помощи — например, правозащитному центру "Мемориал" — работать, не заявляя о том, что получатель является "иностранным агентом". Я хорошо знаю людей, работающих в "Мемориале". Это настоящие патриоты России. Они десятки лет работают в этой организации, за небольшие зарплаты сидят ночами в офисе или ездят, рискуя жизнью, по горячим точкам — потому что уверены, что работают на будущее страны. Они никогда об этом не говорят — не любят пафоса. Но я знаю, что они никогда не назовут себя "иностранными агентами".

Это значит, что у них возникнут проблемы с новым законом. Или, что скорее всего, они откажутся от иностранного финансирования. И значит миротворческий проект в Пригородном районе Северной Осетии будет закрыт.

А ведь именно такие проекты на Кавказе — единственный выход из состояния тлеющего конфликта.

Но теперь я понимаю, что состояние тлеющего конфликта на Кавказе кому-то в Москве очень удобно. "Разделяй и властвуй" — как никогда актуальный лозунг для этого российского региона. Управлять мирным, единым, сильным регионом очень сложно — для этого нужно изменить многие принципы нынешнего государственного управления. Например, наплевательское отношение к гражданскому обществу. Или к честным выборам. Надо прекратить заигрывать с националистами всех мастей. Надо постоянно вывозить кавказских детей, начиная с младшего школьного возраста, на экскурсии в крупные российские города. А школьников из российских городов возить хотя бы в Архыз или Цей — просто чтобы понимали, какой он красивый, этот Кавказ, и как жалко будет его потерять, если вырастающие мальчики будут продолжать ходить на антикавказские митинги. Надо разработать национальную политику, открыть для этого телеканал, проводить честные дебаты на любые острые темы — например, о "стрельбе" на дагестанской свадьбе в Москве, о которой кричали во всех СМИ, но на которой, как выяснилось, вовсе и не стреляли.

Надо перестать врать обществу на федеральных каналах. Надо предоставлять людям больше полноценной информации, чтобы они могли делать собственные выводы, а не питаться слухами из желтых СМИ. Надо, наконец, увеличить вовлеченность общества в государственную жизнь. И надо дать регионам больше самостоятельности — в политике, экономике, общественной жизни. Тогда управлять страной — и Кавказом в частности — можно будет достойно, красиво и бескровно.

Но для всего этого нужно еще одно — политическая воля. А пока ее нет, мы будем выгонять детские благотворительные фонды из России и запрещать нашим гражданам осуществлять на иностранные средства (потому что РФ на это денег не дает!) миротворческие проекты на Кавказе.