Сто пней до приказа, или Жизнь цвета хаки

Однажды, когда страна еще называлась Советским Союзом, мы, семеро человек, решили взять и продвинуть идею об альтернативной службе. Понаписали плакатов, вышли из дома и порулили в центр города. Не дошли. Кто-то настучал, и еще на подступах к площади нас повинтили резвые кегебейские люди. А потом неприлично ясноглазый человек в штатском спрашивал меня в отдельном кабинетике: "Они-то, остальные шестеро, понятно. Родине долг отдавать не хотят, мерзавцы! А вы же, Светлана, женщина, как я замечаю. Вам-то чем наша армия не угодила?" Пришлось врать что-то про пацифизм и свободу выбора. Не могла же я товарищу правду сказать!

А все началось, когда стали возвращаться из армии наши мальчики. Уходили они такие свои, такие четкие, а вернулись совсем посторонними. Вернее, потусторонними. Инопланетяне, да и только. Вот представьте себе, звонит человек, которого как-то даже ждала, которому писала, и приглашает зайти. Причем уже на первой минуте разговора становится ясно, что предки куда-то девались и как минимум на пару часов мы будем предоставлены сами себе и друг другу. Надо ли говорить, что через 15 минут я тарабанила в его дверь, вся из себя нарядная, как праздничный корабль.

В общем-то, я немного по-другому видела нашу встречу... Но не ладонь властная и настойчивая опустилась на мои обтянутые нейлоном призывные колени, а плюхнулся на них альбом. Дембельский. Кошмарный. Бархатный. Красный, как моя ярость. С медными уголками, от которых (кто бы сомневался!) тут же вверх и вниз по колготкам побежали стрелки. С массой мутных тупых фотографий, на которых одинаково мутные и тупые стриженые люди напряженно смотрели в объектив, выпятив подбородки.Но хуже всего, что это был Очень Толстый Альбом. Так что когда предки вернулись, мы еще не все посмотрели, едва перевалили за середину. Никогда еще я так не радовалась чужим родителям! Мне бы тогда уже все просечь, ведь явлены были знаки! Но по наивности и молодости лет я знамения не распознала. Решила — случайность! Досадное недоразумение. Типа, парень только вернулся, свежи еще воспоминания и может, правда, брому им там во все подряд наливают. Рассосется. Не рассосалось.

Спросите у мужчины про армию — и часа на два он будет совершенно потерян для общества. Пока не выложит все, пока не припомнит в точности фамилию ротного — погоди, погоди, как же его... а, Носопыркин! Или все-таки Носоглоткин? — не угомонится. Что-то не замечено, чтобы с той же страстью говорилось о любимой, ребенке или спорте. Даже эротика по РЕН ТВ не способна отвлечь его от темы. А попробуй прервать! Вздрогнет, как от предательского выстрела в спину, и скупая мужская слеза заскользит по его небритой щеке. Странно мне, как человеку сугубо штатскому, отчего все так замысловато происходит? Казалось бы, армия — абсолютно негативный опыт. Вроде тюрьмы. Опыт несвободы, подчинения, стадного проживания, унижений, муштры, паршивой кормежки, в конце концов! И никакого героизма, ведь не всем же в ВДВ довелось, некоторым — в стройбате. И девушки любимые каждого третьего бросали, так почему такой шалый блеск в глазах и неостановимый, как рвота, поток воспоминаний? И еще куча загадок с армией связано.

Ну, например, взять хотя бы пресловутую дедовщину. Ни разу не слышала, чтобы кто-то из знакомых признался, что его прессовали деды. Нет, все, умнички, с самого начала "сумели себя поставить" и их "зауважали". Мало того, они всю дорогу были суровые, но справедливые, и когда уходили на дембель, их провожали "молодые". Со слезами. С причитаниями. С просьбами не забывать и писать, а то и захаживать. Обзавидуешься.

Или вот привилегии эти нищенские. Хотя тут все как раз понятно. Человеку ведь часто хочется не самих прав, а чтобы их было на ноготь больше, чем у другого. И если в нормальной жизни для фиксации этого разрыва между собой и остальными нужны яхты, депутатские льготы и машины со спецномерами, то в армии достаточно малого. Картошки, беззаконно пожаренной и стресканной после отбоя, ремня на этих... как бы поделикатнее... на тестикулах или "блатной" должности, что позволяет не мчать поутру вместе со всеми на зарядку. А если кто позволял себе домашние кальсоны вместо положенных армейских или шерстяные носки вместо портянок, то это уже как бы высший класс!

А теперь попытайтесь представить, что должна чувствовать женщина, строем активно не ходящая и хором петь не приученная, когда на ее бедную голову обрушивают эти гнетущие подробности? Я вам скажу, что. Она начинает подозревать, что мужчина — существо неполноценное (кстати говоря, часто оказывается недалека от истины), а армия — механизм, который эту неполноценность выявляет и культивирует. Нет, не спорю, может быть, есть дамы, что с замиранием сердечным слушают о марш-бросках и походной кухне, которым по душе добрый казарменный юмор (допускаю, что Полина даже углядела бы в этом особую мужественность), но мне не повезло. Меня даже "Швейк" раздражает, хотя прием, с помощью которого из обычного офицера и селедочного хвоста мастерится русалка, сам по себе интересен. Но в общем и целом, по глубокому моему убеждению, армия для женщины есть штука чуждая и враждебная ("Солдат Джейн" как-то не убеждает). Обе никак не решат, кто же именно делает из мальчика мужчину, потому и враждуют между собой. Только женщина пока проигрывает, ведь на стороне армии — целое государство, которому на женщину и ее интересы глубоко и радостно плевать. Вот в сериале "Солдаты", между прочим, так и поется с пренебрежительными интонациями: "Здесь не то, что на гражданке, на какой-нибудь гражданке..." И гражданка, то есть я, еще до всяких "Солдат" сообразила, что к чему. А, сообразив, отправилась митинговать за альтернативную службу. Чтоб спасти для себя хоть нескольких! Хоть одного!

Но не могла же я это все рассказать тому самому ясноглазому в штатском, что меня допрашивал. А потому сначала врала, а затем, устав, перегнулась через стол, чтобы поближе, и задала товарищу страшно важный вопрос: "Скажите, а у вас дембельский альбом есть?" И он аж зарумянился от удовольствия.