Спасибо, что здоров

Фото: ИТАР-ТАСС

Приезд Владимира Путина в Турцию сам по себе развеял некоторую обеспокоенность, в последнее время сгущавшуюся вокруг темы президентского здоровья. Теперь мы по крайней мере знаем, что Путин есть и по-прежнему способен активно и не без куража делать российскую внешнюю политику — в том числе сидя за столом с весьма неудобными партнерами, к числу которых по итогам событий в Сирии стал относиться и Реджеп Эрдоган.

Тема президентского здоровья вообще, надо сказать честно, живет и привлекает наше внимание не сама по себе, а исключительно в силу специфических факторов нашего недавнего прошлого. Во-первых, мы знаем, что если нам о чем-то не говорят наши, но зато намекают японцы или белорусы, значит, есть проблема. Во-вторых, мы еще сравнительно недавно имели дело с главой государства, чье присутствие в жизни страны в силу разных причин иногда казалось, как бы сказать, мерцающим. Когда 13 лет назад тот глава предложил нам вместо себя молодого и бодрого преемника, многие из нас с радостью поддержали его выбор — в том числе и потому, что устали от этого "мерцания", от сообщений о крепком президентском рукопожатии и успешной работе с документами. Говорят, в идеальных политических режимах президент доложен быть незаметен. Но мы-то понимаем, что наш политический режим неидеален. И нам — даже тем из нас, кто стал непримиримым противником президента Путина — не хотелось бы, чтобы он становился незаметным, раз уж мы живем в столь далеком от идеала государстве. Так что спасибо Эрдогану: он в какой-то степени нас успокоил.

Тем не менее, это, конечно, очень неприятно — сознавать, что за 20 лет постсоветского развития в России ничего не сделано для создания простого, как револьвер, институционального механизма смены власти. Что в случае форс-мажора — любого, в том числе и медицинского, от которого не предусмотришь защиты ни в какой политической схеме сдержек и противовесов — система способна полностью разбалансироваться, стоит на несколько часов вынуть из нее один, пусть и самый главный, винт. Это понимает любой, кто даст себе труд об этом задуматься — и это понимание ничего не дает нам в плане преодоления этой стратегической неопределенности. Понимая, но не имея возможности что-либо изменить, мы по-прежнему будем вынуждены делать все наши ставки на одного-единственного, вполне обычного, не двужильного, смертного и подверженного слабостям человека. И сам он тоже будет ставить на самого себя. Это, в сущности, и все, что известно о гарантиях стабильности российской политической системы на случай непредвиденных обстоятельств.

Если угодно, можем поговорить об абсурдности ситуации, в которой реальные частные планы десятков, а возможно и сотен тысяч людей, касающиеся карьеры, детей, образования, недвижимости, инвестиций, бизнес-стратегий, медицинского обслуживания их семей, — да в конце концов, возможности вечером после работы выпить чашку кофе в кафе за углом — оказываются в зависимости от состояния здоровья одного-единственного человека. Тут есть о чем тревожиться.

Но пока это все равно как бы абстрактная тревога. Зато наш с вами ежедневный опыт показывает, что проблемы устойчивости системы власти могут стать (а могут и не стать) мультипликатором для все более угрожающего комка проблем, накапливающихся, что называется, on the ground. Политологи, экономисты, спасатели и другие эксперты в своих областях знания уже давно и много говорят о технологическом коллапсе, который грозит нашей с вами стране. А мы, признаемся, в основном пропускаем их слова мимо ушей. Потому что наше метро еще везет нас на работу, наш кофе еще дымится в чашке на столике в кафе за углом, и у нас есть масса интересов поважней каких-то там устаревших турбин на электростанциях и самолетов, давно вылетавших свой ресурс.

Но в один прекрасный день начала зимы в Москве прекращает функционировать общественный транспорт. Наглухо — так, что люди от конечных станций переполненного метро идут пешком в свои районы за МКАДом, по колено в снегу, вдоль стоящих в бесконечной пробке радиальных трасс этого будущего международного финансового центра, этой укрупняющейся и модернизирующейся Большой Москвы. Не надо говорить мне, что мэрия Нью-Йорка или Парижа была бы точно так же беспомощна, как и мэрия Москвы. Не надо, потому что в Москве выпадение снега в начале зимы — это климатическая норма. Не надо, потому что я сам хожу и езжу по улицам этого города и знаю, что их часами не чистили и нагло врали по радио, что на борьбу со стихией выведено 12 тысяч единиц техники, которые вывезли триста тысяч тонн снега. Да хоть триста миллионов: если мэрия говорит, что город готов к снегопаду, а город встает, это означает только одно — технологический коллапс. Причем в городе, где сосредоточена большая часть технологических, людских и финансовых ресурсов страны, то есть в месте, которое теоретически максимально защищено от коллапса.

Трехдневная пробка из большегрузных грузовиков, которая медленно-медленно мигрировала по трассе Москва — Санкт-Петербург, — это тоже коллапс. Явление социального коллапса — дальнобойщик, отказывающийся надеть цепи на колеса и становящийся первопричиной гигантской дорожной проблемы. Явление технологического коллапса — состояние дороги, находящейся в европейской части страны, соединяющей две ее столицы. Явление технологического коллапса — полная дегенерация дорожных служб, которые вообще-то обязаны были начать чистить трассу до того, как в дело вмешалось федеральное правительство. Они ведь не потому не чистили, что без указания правительства не хотели. Они не чистили потому, что их физически нет. Или они в таком состоянии, что все равно, что их нет. Европейская часть страны. Шоссе между двумя столицами. Двадцать первый век. 12 тысяч человек в Псковской области три дня остаются без света — свет кончился у них на три дня, без всякого участия древних майя.

Институциональное обеспечение безопасности и стабильности конституционного строя в ситуации форс-мажора находится в том же состоянии, что и дорожные службы под Вышним Волочком и распределительные сети в Псковской области. А ведь бывают проблемы посерьезней, чем снегопад в конце ноября. Они могут нарисоваться в любое мгновение без всякого участия наших одаренных властей. Мы живем в динамичном и очень тревожном мире, полном опасностей. И мы, кажется, потратили впустую то время, которое было отпущено нам на строительство систем, способных защитить нас от угроз любого уровня. От угрозы гололедицы до угрозы международного терроризма. Это, пожалуй, не паника — то, что мы не успели сделать вчера, не поздно начать делать сегодня, русские вообще славны умением сосредотачиваться в аварийной ситуации и уж тогда поражать весь свет своими добродетелями. Так что нет, не паника. Но тревога. Не учебная.