Странный праздник Рождество

Что бы там ни говорили, как бы ни пытались нас уверить некоторые, а Рождество как праздник расположился где-то рядом с 4 ноября или 12 июня. Такой же странный и такой же бессмысленный даже для тех, кто "хотел бы верить".

В череде десятидневных каникул оно пролетает незаметно. Впрочем, Рождество вряд ли что-то значило для основной массы населения и тогда, когда этой "пьяной недели" и в помине не было.

Вот Пасха — да, это праздник. Народ о ней и в советское время помнил. Апрельским днем среди буханок хлеба, булочек и калачей начинали вдруг белеть шапки, как их тогда называли, кексов. И по ним любой школьник-пионер понимал — на дворе Пасха, весна, пробуждение.

Рождество неясно и непонятно. Праздник семейных ценностей? Ангелочков, херувимчиков, симпатичных коровок, толкущихся у яслей, как это изображается на сладеньких рождественских открытках?

Рождество внедрять у нас начали еще в 90-е, возрождая традиции. Но вот 15 лет прошло, а праздник, будем откровенны, так и не вышел за конфессиональные пределы. Традиции так и не обрелись. Новый год Рождество так и не перебивает, даже сейчас, при нынешнем увядшем состоянии новогоднего праздника. И дело здесь не в стойкости советской традиции, а в том, что в Новом году есть что-то настоящее, он как-то привязан к нынешней жизни, он более прост, открыт, не обременен условностями, обязательной словесной патокой про добрые дела по отношению ко всем.

Народной традиции широкого празднования Рождества, кажется, у нас нет, да и, наверное, не будет. Есть в этом празднике что-то неестественное, непонятное и чуждое широкой русской душе. Ясли, ягнятки, волхвы, натужное ожидание святочных чудес — это все не по нам. Вот "смертию смерть поправ" — это совершенно другое дело, в этом триумф, победа. Здесь все близкое народной душе — страдания, борьба за правду, чудо, воскресение.

В Рождестве есть нечто западное, европейское, приземленное, мещанское. Поэтому русская душа, как бы сознавая это, стремится придать хоть какой-то размах этому мещанскому протестантскому упоению сверчка за очагом. Откройте того же дозволенного для православного чтения Шмелева ("Рождество в Москве") и найдете описания тонн и прорв жратвы разнообразного вида, стекающегося к праздничным столам. Налицо рассогласованность, дисгармония российского Рождества: патока святочных рассказов, взывающих к духу, — с одной стороны, и воистину раблезианский размах жранья и пьянства — с другой.

Но за всем этим вроде глубокие идеи. Церковь старается подать нам Рождество как время чудес, добра и милосердия, тихой радости.

Это очень мило, очень привлекательно, эстетично, от этого веет чем-то малышовым (будьте хорошими и не шалите!), но не более того. Не потому, что милосердие и добро — это не ценности, а потому что слова о них дежурны и неестественны, потому что это всего лишь слова, а не дела.