Французик из Мордо
Основная гипотеза состоит в том, что актеры в большинстве своем глупы, и Депардье – яркий тому пример. Надо быть полным идиотом, чтобы отказаться от свободы, гарантированной, по нашим понятиям, французским гражданством, и пожать руку Путину. Надо совсем ничего не понимать про Россию, чтобы назвать ее «великой демократией». Последнее нам, борцам с режимом, даже как-то совсем оскорбительно.
Эта доминирующая в постпраздничном фейсбуке дискуссия говорит больше о нас самих, чем о Депардье. Мы почему-то наивно полагаем, что французского актера должна интересовать политическая ситуация в России и что, говоря на своем родном языке, он должен помнить о русских коннотациях «демократии» (власть народа, а не монарха, клики олигархов или горстки клептократов). Мы, конечно, понимаем, что формально Россия – представительская демократия, но нам странно, что мир (в лице Депардье) не знает о новом трагическом повороте в российской истории и не чувствует глубины наших гражданских страданий.
Предположить, что Депардье – ровно как и мы – занят исключительно внутренними вопросами, нам почему-то в голову не приходит.
Комедия, которую сейчас ломает французский актер, адресована не нам, а правящей во Франции партии социалистов. У Депардье есть политическая позиция: он не готов к тому, что заработанные им деньги государство будет перераспределять на нужды бедных и безработных. Он, в общем, не социалист. Только в отличие от других несоциалистов, которые сидят и ждут возвращения к власти правого правительства, он решил сделать публичный политический жест, причем довольно нетривиальный. Депардье сыграл на традиционной для левых риторике справедливости, отмежевавшись от традиционно правых ценностей типа родины и патриотизма. Он сказал, что 75-процентный налог для одних при 45-процентном налоге для других (а) несправедлив, поскольку нарушает принцип равенства, и (б) неразумен, поскольку препятствует порождению богатства.
В ответ французскому премьеру Жану-Марку Эро пришлось рассказывать не о равенстве, как подобает левому политику, а о любви к родине. И в этом весь смех: понятийный гибрид в виде «социалистического патриотизма» будет комичен всегда, на каком бы языке его ни рассказывали: в семидесятые годы на русском или в десятые годы нового века на французском. Социализм все-таки интернационален, сколько ни сражайся с этим его родовым грехом. В этом смысле комедию Депардье нельзя не признать удачной. Остается только один вопрос: при чем здесь Россия?
Да ни при чем. Россия для озабоченного внутренними делами француза – это граница цивилизованного мира. Парижанину сказать «поеду хоть в Россию» – все равно что москвичу сказать «поеду хоть в Сибирь». А то, что в России, как и в Сибири, живут какие-то люди со своими проблемами и радостями – дело десятое. До них ни парижанину, ни москвичу дела нет. Это экзотика, этнографический музей. Разница между Депардье и средним офейсбученным россиянином сейчас состоит в том, что Депардье участвует во внутренней политике своей страны, а россиянин хохмит по поводу причуд парижского барина и пытается преподать ему азы игры на балалайке – начисто позабыв, что надо бы заняться собой.