Кирилл Кобрин: Три европейские сестры

Кирилл Кобрин .

Начнем этот текст эпически, уподобляя страны людям, как это было принято в благословенные времена паровых машин, ориенталистской живописи и героев войн за национальную независимость.

Сначала их было двое. Они воевали все время: в XII веке, в XIII-м, XIV-м, XV-м, XVI-м, XVII-м, XVIII-м и в XIX-м. В последний раз они умудрились так повоевать, что об этом до сих пор пишут романы, снимают кино, сочиняют оперы. В 1815-м, они решили помириться и после этого несколько раз даже успели повоевать вместе, на одной стороне. Взаимное недоверие, впрочем, оставалось; фантомная боль былой вражды привела к тому, что они опять чуть было не принялись воевать из-за жалкой африканской деревни. Но обошлось. В прошлом столетии они как союзники по-крупному воевали два раза, пока в Европе не воцарился мир на межгосударственном уровне.

Третья присоединилась к ним в последней трети XIX века, как только была создана. Для этого ей пришлось сначала повоевать с одной из вышеперечисленных, а потом – два раза – с ними обеими. Оба раза это кончалось для нее печально; в последний – особенно, ее даже разделили на две части. После этого большие войны на континенте кончились.

Такой зачин весьма подошел бы какому-нибудь представителю «магического реализма» при описании трех самых мощных держав Европы – Англии (сейчас Великобритании), Франции и Германии. Наш условный Маркес или Льоса (или их европейский эпигон, вроде Павича) – вполне в духе романтических представлений XIX столетия о «народах», «государствах», как о людях – так и повел бы повествование, нарезая все меньшие и меньшие круги, пока не оказался бы в спальне какого-нибудь разорившегося французского маркиза или на представлении вполне феллиниевских циркачей.

Взгляд, конечно, варварский, мифологический, но искушение велико – поведение трех главных держав Европы вполне вписывается в нехитрую схему эпического повествования, в том конечно виде, как его понимали в XIX веке, Вагнер, к примеру. Чем атака конницы Нея под Ватерлоо не полет валькирий?

Мифология выглядит красиво (хотя, честно говоря, сомнительно) в кино и беллетристике, она довольно комична в политике и политическом мышлении, особенно сегодня. Рассуждения в стиле «Германия хочет того-то», «Франция препятствует тому-то», «Британия не намерена то-то» напоминают чеховского персонажа, который напряженно читает газету, приговаривая: «Эх, Австрия, Австрия, все это твои проделки». Пикейными жилетами можно любоваться, но допускать их до власти решительно нельзя. Даже до «четвертой власти».

Представление о государстве (и населяющей его «политической нации») как о живом человеке, который имеет свой характер, склонности, капризы, который развивается, взрослеет, стареет и потом впадает в жалкую сенильность, исторически ограничены классическим буржуазным веком, тем же самым XIX столетием (и началом XX-го). Это героическая эпоха национализма, когда водрузить флаг над захудалым поселением в верховьях Нила считалось настолько важным, что из-за этого можно было начать большую европейскую войну. Политическое мышление «века пара», идейный стимпанк, короче говоря.

Тотальные катастрофы Первой и Второй мировой были порождены именно таким мышлением, только в последнем случае к нему примешалось нечто новое – расовая ненависть и тоталитаризм. Впрочем, и тоталитаризм рядился в одежды XIX века — нацистские разговоры о «жизненном пространстве» и сталинский ампир (особенно послевоенный) тому подтверждение.

Я думаю, что можно точно определить, когда весь этот романтизм (а нацизм и коммунизм есть порождение эпохи «позднего романтизма») кончился в Европе, когда – на уровне «большой политики» — было сказано последнее его слово, с которого началось уже что-то совсем новое. Пятьдесят лет назад, 22 января 1963 года был подписан Елисейский договор; название его имеет отношение не к древнегреческому загробному миру, а ко вполне конкретным Елисейским полям в Париже, где, собственно, канцлер Германии Конрад Аденауэр и президент Франции Шарль де Голль положили конец почти шекспировской вражде двух стран. Слова при этом были сказаны из предыдущей эпохи: де Голль назвал Европу (ту, что лежала по человеческую сторону «железного занавеса», конечно) экипажем, в котором Германия – коренная лошадь, а Франция – кучер. Можно простить немолодым президентам диккенсовско-флоберовские образы; главное, следует понимать – старыми словами они называли совсем новые подходы.

Если говорить коротко, наступил иной век, в котором «государство X» — не коллективное тело с его симпатиями, антипатиями, страстями, возрастом и проч., а сложная структура, баланс разнообразных интересов различных категорий людей. Баланс этот базируется на прагматичнейшем экономическом и социальном интересе. Экономически – надо, чтобы росло производство и расширялся экспорт, чтобы финансовая система не колебалась; социальный интерес требует, чтобы значительная часть населения получала от существующего порядка вещей выгоду и жила спокойно, без особого недовольства и потрясений.

А раз так – учитывая, к тому же, необходимость сосуществовать с исчадием ада под названием СССР, и быть вместе (пусть и на некоторой дистанции) с самой мощной державой мира, США, к тому же, учитывать наличие огромного мира, который еще недавно был «нашим», а сейчас Бог знает каким – Франции и Германии надо не воевать, а крепить союз. Союз предполагает взаимные обязательства (всегда — продукт компромисса) и возможность расширения. Вот так два повидавших виды политика заложили идеологическую базу под Европейский Союз. Идеология эта простая, она основана не на стремлении к господству, а на желании зажить, наконец, спокойно, относительно справедливо и не совсем бедно. Для красоты, конечно, все это было прикрыто гегельянскими идеями Александра Кожева, но даже здесь мы видим торжество новой франко-германской дружбы: немец Гегель в интерпретации француза русского происхождения Кожева. В общем, «европейская культура».

Третья главная страна Европы, Британия, этот бастион common sense, к подобному проявлению здравого смысла не была готова; судя по всему, не готова и сейчас. Сначала она почти двадцать лет недоверчиво присматривалась к Евросоюзу, который складывался на фундаменте Елисейского договора; за это время почти все выгоды антиромантического подхода были разобраны континентальными участниками соглашения. Потом нехотя вступила, и то не до конца, оставив валюту и внутренние границы с ЕС. Объяснялось это нежеланием ограничивать собственную свободу действий, ввязываясь в какие-то там чужие дела.

Под это подвели типично британскую базу – классический скептицизм и даже утилитаризм, короче говоря, всю островную идеологическую традицию Нового времени, от Бентама до Милля; пригодились и Бертран Рассел с Витгенштейном. Получился парадокс: воспевая здравый смысл и воюя с континентальными идеологическими «болтунами», британские политики добровольно вернулись в романтическую эпоху, рассказывая истории о том, что «традиции нашей культуры не позволяют» и «испокон веков мы со скептицизмом смотрим на континент». Короче говоря, «Британия не намерена».

И вот на этой неделе стимпанк окончательно восторжествовал. Дэвид Кэмерон заявил, что проведет референдум по членству в ЕС, если победит на выборах 2015 года. Лидер страны с медленно увядающей экономикой, несколько миллионов граждан которой живут на том самом сомнительном континенте, страны, невероятно зависимой от иностранных инвестиций и накачки денег в Сити, заговорил будто портативная версия Черчилля для пост-пост-модернистской эпохи. Кажется, Кэмерон (и особенно правые тори, заставившие его произнести эту скандальную речь) слишком серьезно воспринял исторический маскарад каких-нибудь королевских скачек в Аскоте. Британские дредноуты уже не бороздят мировые океаны, а английские власти пытаются навести порядок среди мусульман не в Индии или на Ближнем Востоке, а в восточном Лондоне.

Романтизм давно кончился, капитан Немо умер и про него в Голливуде снимают мультики.