Первая встреча Дискуссионного клуба PublicPost (расшифровка)

Фото: Алла Власкина/PublicPost

Первая встреча Дискуссионного клуба PublicPost в кафе "МАРТ" была посвящена государственной кампании по стимуляции усыновления детей-сирот российскими гражданами.

Общественные деятели и эксперты собрались за круглым столом и рассказали о том, что можно сделать, чтобы российские граждане решались на усыновление, чтобы приемные семьи не возвращали детей в детские дома и как повлиять на мотивацию потенциальных усыновителей. А также о том, как организовать гражданский контроль за сиротами в детских домах. PublicPost вел трансляцию обсуждения.

Мы выкладываем расшифровку и видеозапись встречи.

Людмила Петрановская, педагог-психолог, специалист по семейному устройству:

"Моя знакомая руководит центром раннего развития для детей. Рядом, в двух кварталах, был Дом ребенка, куда они пошли со светлой идеей приходить и с детьми заниматься, бесплатно. На это ей было сказано: "Женщина, выйдите отсюда и больше никогда не приходите, потому что мы сейчас боремся за присвоение нашему Дому ребенка звания специализированного". У специализированных домов — другие штаты, другие зарплаты. В этой ситуации, естественно, главная цель — найти у ребенка как можно больше диагнозов и чтобы эти диагнозы, не дай бог, никуда не делись.

Не надо питать иллюзий, что мы легко можем устроить всех детей-инвалидов. Есть дети очень тяжелые, которых сильно пиарили волонтеры, пытались найти им семью, но так и не нашли, потому что действительно растить ребенка-инвалида очень сложно. Но посмотрите, что у нас происходит. Кто сейчас отвечает за этого ребенка? За него отвечает такая странная субстанция, как госопекун. Под его опекунством может быть, например, 500 детей. С точки зрения закона его права чуть ли не больше, чем наши с вами права на наших родных детей. Он имеет над ребенком власть полную. Это директор детского дома, это главврач в Доме ребенка, это директор приюта, в общем, учреждения. При этом детей у него может быть 500, он может не знать их по именам.

Посмотрите, какие у нас сейчас требования к обычным опекунам. Если вы хотите взять ребенка под опеку, вы должны пройти подготовку, обязательно 225 раз доказать, что вы не верблюд. Стать опекуном 500 детей вы можете просто с педагогическим дипломом.

Представим себе, что у нас обычный опекун не справился, сказал: ой, такой ребенок тяжелый, не знаю, что с ним делать, болеет, в школе не учится, какой кошмар, отдам-ка я его... Скажите, пожалуйста, что мы скажем про этого опекуна? Что ему скажут в опеке, дадут ли ему когда-нибудь еще кого-нибудь? Если у нас госопекун говорит: ой, какой ребенок тяжелый, учиться не хочет, плохо себя ведет, болеет, отдам-ка я его из нормального учреждения: из 7-го вида в 8-ой вид, из 8-го вида в дом инвалидов. И госопекун после этого не будет уволен, ему не запретят после этого брать других детей. Ну не справился и не справился, ребенок тяжелый, смотрите, сколько диагнозов, ничего страшного. Я уже молчу о том, что обычный опекун не имеет права от своего ребенка уехать в длительную командировку на три недели, не поставив в известность опеку, а госопекун может. И вот пока у нас это не изменится, будет такая странная ситуация.

Модели здесь может быть две. Либо мы можем максимально приблизить госопекуна к обычному опекуну, то есть так же точно у него может быть не больше 7-8 детей под его опекой, так же точно он должен заниматься им лично, а не под ним еще 225 человек персонала, так же точно он должен отвечать, если он не справился, и точно так же он должен получать подготовку, чтобы работать с детьми. Либо второй вариант — давайте тогда не делать вид, что у этих детей вообще есть опекун. Есть, например, европейские страны, где в таких случаях госопекуном является мэр города, например. Все понимают, что это условность, что он — временное лицо, он занимается только юридическими вопросами. У него нет стимула этого ребенка удерживать. У госопекуна, кроме всего прочего, есть сейчас все стимулы ребенка удерживать, потому что это опять-таки учреждение, это ставки, дети и так далее. Борьба за ресурсы!

И тут мы опять приходим к выводу, что нет никакой системной работы. Ни в одном месте нет, например, какой-то составленной "дорожной карты": вот у нас в этом регионе пять домов ребенка, десять детских домов, семь интернатов, восемь приютов — тот мы будем перепрофилировать в дневной приют, а этот просто закроем, когда всех детей разберут, а это разукрупним. Все делается по-простому: надо отчитаться, что мы за год закрыли в нашем регионе пару учреждений сиротских. Здесь 300 детей — не пойдет, здесь 50 — не пойдет, градообразующее предприятие — не будем, здесь одни инвалиды, сложно... Так, вот тут у нас в городе помещение, 30 детей — распихаем их и закроем, отчитаемся. То есть каждый директор учреждения, каждый руководитель сиротского учреждения прекрасно знает, что как только у него становится меньше 40 детей, он начинает сидеть на чемоданах. В любой день он может получить телефонограмму, что послезавтра приходят автобусы, и всех детей развозят по другим учреждениям.

И в этой ситуации, когда я ставлю себя на место этого директора детского дома, я понимаю, что я тоже удерживала бы контингент всеми силами. Потому что я сейчас этого отдам, у меня станет меньше 40, и я остальные 38 ставлю под удар, обрекаю на трагедию.

Начну с того, что нужно сделать, а уж потом, возможно это или нет — мы с вами общими усилиями оценим. Мы нуждаемся в глобальной реформе, системной, всей сферы защиты прав детей, вообще всех детей, а сферы защиты прав детей-сирот в особенности. Не только сирот, но и детей в кризисных семьях тоже, которые еще не успели осиротеть, получить статус сироты. Проблема явно состоит из четырех составляющих.

Первая составляющая — это общие системные вещи. Об одной я уже сказала — это институт госопекуна, который удерживает сейчас, консервирует эту ситуацию, и вот это ситуация, когда не соответствует объем полномочий человека, его власть над ребенком его, на самом деле, обязанностям и требованиям, которые предъявляются к его подготовке, к результатам его работы. То есть институт госопекуна должен быть изменен кардинально. Госопекун должен практически ничем не отличаться от обычного опекуна по требованиям, по правам, по обязанностям. Единственное, может быть, исключение — он может не проживать постоянно вместе с ребенком, поскольку он все-таки на работе.

Второе — это система ответственности органов опеки. Сейчас система ответственности органов опеки устроена следующим образом. Если с ребенком что-то случается в кровной семье, из которой они его вовремя не забрали, хотя был сигнал, в приемной семье, в которую они устроили, — все, органы опеки "попали", у них будут прокурорские проверки. Если с ребенком все, что угодно, случается в учреждении, ответственности органов опеки за это нет никакой, ответственность за это несет учреждение.

То есть мы имеем в виде этой системы огромный, дорогостоящий самообман общества. То есть мы безумные деньги тратим на то, чтобы детей протаскивать по всем кругам ада, где они сталкиваются с проблемами, душевными травмами. А потом мы говорим: вот, смотрите, какой он нервный, подрался... Гены или, наверное, диагноз у него и характер дурной. Наверное, мы на месте детей, если бы нас ставили в такие условия, мы с вами тоже бросались на всех. То есть надо отдать себе отчет, что мы делаем, что мы действительно занимаемся самообманом, что есть иллюзия, что мы решаем проблемы детей.

Система ответственности органов опеки должна быть пересмотрена. У них есть ответственность, например, за возврат, но у них нет ответственности за неустройство. С точки зрения опеки лучше всего, чтобы никакие усыновители, приемные родители, кандидаты, кровные родители, никогда вообще никто за ребенком не приходил.

Потому что это идеальная ситуация: они сидят и все хорошо.

И второе, системная вещь. У нас проблема в том, что ребенок в учреждении считается устроенным, хотя он не должен считаться устроенным. Ребенок, который находится в учреждении, находится в ситуации поражения в правах. Есть право ребенка — жить и воспитываться в семье. Первое, что нужно изменить, это должно быть принято, просто как постулат, что ребенок в учреждении может находиться только временно. И должен быть определен период временного нахождения ребенка в учреждении. Если это маленький ребенок, ему там нечего делать дольше какого-то совсем короткого времени, если побольше — побольше, ну, полгода, год, но никак не больше. Полгода — достаточный срок, чтобы понять, может ли он вернуться в кровную семью. Если через полгода ребенок все еще в учреждении, это основание для того, чтобы проводить проверку.

И, наконец, еще один системный фактор — это катастрофический непрофессионализм в этой области. Вот где ни возьми, начиная от сотрудника опеки в заштатной какой-нибудь провинции до господина Астахова, у нас никто абсолютно не профессионален. Все государственные чиновники в этой сфере не знают элементарных вещей. Господин Астахов удивляется, что у нас выявляются такие случаи, как вот сегодня, скандал, который разразился с насилием в детском доме. Он два года детский уполномоченный, и он искренне считает, что самое ужасное в жизни ребенка из детского дома — это карты в тумбочке. Точно так же и сотрудники опек, у нас сотрудники опеки не знают, что такое привязанность. Понятие привязанности и роли привязанности в формировании психики, в развитии ребенка, в его благополучии — это альфа и омега нашей сферы. Представьте себе, что у нас работает инфекционная больница, в которой врачи — так получилось — не знают слов "инфекция", "антисептики", "микроб", "вирус"... Не знают, а работают, больных принимают, лечат, клизмы ставят".

Татьяна Тульчинская, директор, благотворительный фонд "Здесь и сейчас":

"Все в точку, но я хочу о такой грани сказать — об общественном мнении. На самом деле мы очень мало говорим о том, что сейчас прозвучало, и есть некая мифология в обществе, и мифология всегда проста. Она говорит о том, что есть плохие директора, а есть хорошие. И очень соблазнительно представить ситуацию таким образом, что директор — монстр, и его надо заменить на хорошего, и тогда все будет окей. А на самом деле так это не работает. Даже хорошие — условно — директора иногда оказываются заложниками системы. Я сама была лично вовлечена в колоссальный конфликт в Тульской области с одним детским домом, когда директора там просто закатывали в асфальт все, кто только мог, за то, что он отправил какого-то ребенка в психушку. А потом этот самый директор чуть не плакал, разговаривая со мной тет-а-тет, и говорил: "А что я должен был сделать? У меня ребенок предпринимает суицидальную попытку, становится неадекватен. У меня еще 60 человек. Я боюсь, что сейчас пойдет некая цепная реакция, я не хочу. Научите меня, дайте мне ресурсы, дайте мне тревожную кнопку, кому позвонить, куда обратиться. Что мне делать в этой ситуации?!" Это не был случай, когда человек из каких-то садистских побуждений издевается над ребенком. И действительно, директора — заложники системы, и надо перестать их делить на плохих и хороших, тут вопрос совершенно не в этом. А что касается тех, которые действительно плохие — это пусть относится к компетенции Уголовного кодекса, а всем остальным надо, наверное, помогать.

Медицинская система в России в настоящий момент по определению хуже, чем медицинская система в Америке, и нечего говорить о том, что они что-то могут, а мы не можем. Речь о другом — что мы можем сделать сейчас, имея те возможности, которые есть у нас? И вот, на мой взгляд, есть некая сфера, которая должна дать очень хороший результат, но мы ее практически не используем. Нужно заниматься воспитанием, то есть должны быть циклы передач о том, как мы должны измениться. Это одна часть.

Второе — просто самая обычная информация. Когда-то, лет 10 назад, у нас был такой большой контингент детей-сирот, и мы их с Натальей Александровной называли "рыночные дети". Это дети здоровых молодых девчонок, которые приезжают торговать на рынке, и ребят-гастарбайтеров. Мысль была простая — внедрить в опеку идею, чтобы информация о клиниках для бесплатного прерывания беременности дошла до людей, которые не зарегистрированы и часто живут в общежитиях по 15 человек или где-то снимают что-то.

То же самое касается беременностей с синдромом Дауна. По американской статистике, когда люди делают анализ и выявляется, что женщина беременна ребенком с синдромом Дауна, 92 процента гражданок делают прерывание беременности. Но 8 процентов, которые принимают осознанное решение сохранить беременность, растят их дальше и не оставляют. Именно поэтому, например, в Америке так трудно найти ребенка-дауненка на усыновление, а у нас в год 2,5 тысячи детей становятся сиротами — это только дети с синдромом Дауна.

И последнее, что я хотела сказать, что нельзя заниматься профилактикой сиротства, пока мы считаем, что те родители, которые отказываются от своих детей, — гады. Нельзя помочь людям, которых ты заранее ненавидишь. Этих людей надо постараться понять. Не судить, не контролировать, а помочь".

Елена Альшанская, руководитель благотворительного фонда "Волонтеры в помощь детям-сиротам":

"На самом деле уже очень много было витков нашей дискуссии, но вот все ужасно наглядно. Мы рисуем картинки, по сути, чудовищных нарушений прав детей, картинки, достойные нового Нюрнбергского процесса, если по-хорошему подумать. То есть люди не злодеи в основном, но когда они становятся винтиками определенной системы, они начинают работать внутри нее по тем правилам, которые там заведены. Когда люди совершенно спокойно, потому что они привыкли, говорят: ну, человека полечили за то, что он плохо себя вел, — от чего его лечили? От плохого поведения — учили в психиатрической клинике. И это норма практически любого крупного детского дома. Директор действительно не в состоянии справиться с дисциплиной, потому что дети там находятся в чудовищной ситуации страдания, в которой они остались одни. С ними нужно заниматься индивидуальной реабилитацией, а их хором строят — заниматься пением и плясками, алгеброй и геометрией, песню про "Мамонтенка" петь. Это же ужасно цинично!

Внутри системы обычные люди — хорошие, плохие, злые, они любят детей, стараются ради них что-то делать, не понимая, участниками чего они являются. Не понимая, что единственное, что в этой ситуации они могут сделать, это довести детей до психиатрической клиники. Это дисциплинарное учреждение, в котором нормальному человеку делать абсолютно нечего, особенно если он ребенок.

Есть простые решения, решения эти работают везде, это не бином Ньютона. Вот самый первый механизм — это доступная сфера услуг для любых семей.

Нет, я говорю сейчас не про усыновителей, я говорю про обычные семьи. Один ребенок, пять, десять, инвалид, восемь инвалидов, не важно, — ты должен иметь возможность их вырастить, не погибнув в процессе.

Вторая очередь — это работа уже профилактически в ситуации, когда кризис случился, когда семья по каким-то причинам не справилась или не справляется. У нас сейчас два инструмента, по сути, которые занимаются выявлением семей в сложной жизненной ситуации и как-то с ними контактируют, — это КДН, Комиссия по делам несовершеннолетних, и органы опеки и попечительства, у которых нет ничего, кроме контроля. Он может прийти и забрать, прийти и не забрать — это весь его спектр возможностей при работе с семьей в кризисе.

Семья должна увидеть человека помогающего, специалиста — соцработника, психолога, сотрудника общественной организации — получить весь спектр той помощи, который ей нужен, и разобраться в своей ситуации. Каждой семье нужно разное.

У нас процедура лишения права — элементарная. И ювенальная юстиция тут ни при чем. У нас без всякой ювенальной юстиции по советскому кондовому нашему законодательству можно забрать любого ребенка из любой семьи и элементарно лишить родительских прав.

Если изменить ситуацию с лишением родительских прав и с нормальной помощью семьям, то вместо 100 тысяч детей-сирот у нас останется 20 детей-сирот в год. Я думаю, мы вполне в состоянии 20 тысяч детей-сирот устроить в семьи. А если там тяжелые дети-инвалиды подросткового возраста, организовать им сопровождаемое проживание. Все это я пытаюсь предложить, в том числе, и нашей Государственной думе в надежде, что все-таки это будет услышано, и у нас действительно изменится прежде всего система профилактической работы с семьей".

Алена Синкевич, консультант по международным усыновлениям:

"Конфликты интересов во время усыновления возникают довольно часто по разным причинам. Например, какие-то усыновители близки к усыновлению, и в этот момент появляются родственники, которые по закону имеют приоритетное право, усыновители все равно страдают. Мы должны в первую очередь думать об интересах детей, и никуда тут не денешься".

Наталья Белова, врач-педиатр Европейского медицинского центра:

"Так вышло, что я уже почти 20 лет занимаюсь медицинскими проблемами детей-сирот и детей-инвалидов.

У меня есть две позиции, о которых я хочу сказать. Первое, о биологических семьях, которые растят ребенка-инвалида, и с которыми я очень много работаю. Ситуация не только связана с отсутствием доступной среды. И, кстати, тут какие-то подвижки происходят. И не то чтобы этим никто совсем не занимается, просто медленно, плохо, в больших городах и так далее. Но что-то медленно, черепашьим шагом движется. А вот что вообще не происходит никак — это нет информационной среды. То есть, если ребенок находится даже в семье, не говоря уже о Доме ребенка, информация о доступной помощи, я в данном случае говорю не о психологической и уж тем более не о контроле, а доступной, высокоспециализированной помощи, — у семьи ее нет. У нас нет коммуникации врачей-специалистов. Семья, которая растит ребенка с тяжелым заболеванием, не знает, куда обратиться за помощью. Или не знает, как попасть в это место. А если знает, как попасть, считает, что это только за деньги, которых у них нет. В то время как у нас, на самом деле, есть возможность лечить этих детей. Это что касается биологических инвалидов, детей с ограниченными возможностями.

Что же касается Домов ребенка, то врачу попасть в Дом ребенка и уточнить диагноз — невозможно. Формально в каждом Доме ребенка ребенок с тяжелой патологией имеет довольно узкую дорожку, по которой он обязан идти. То есть, если ребенок с пороками развития лицевой области, они идут в одном направлении, и это — единственная организация, очереди могут быть многолетние. В то время как есть альтернативы.

Первое, что нужно сделать — создать базу данных центров, которые занимаются конкретной патологией, и распространить их Домам ребенка и детским домам.

Второе — это организация отправления туда детей. Потому что на сегодняшний день врачи Домов ребенка, я уже не говорю про биологические семьи, не имеют возможности получить высококвалифицированную медицинскую помощь, хотя на самом деле это можно организовать. И таким простым механизмом, с нашей точки зрения, является, например, создание института доверенных врачей, которые бы могли помогать Домам ребенка, оказывать помощь детям с конкретной патологией, и, что самое главное, на мой взгляд, давать информацию по родильным домам, где рождаются такие дети, обеспечивать помощь родителям на раннем этапе.

Еще одна большая проблема — у нас чудовищная медикализация происходит сиротства, особенно раннего возраста. У нас маленькие дети находятся в домах ребенка, которые являются медицинскими учреждениями, все они психоневрологические, у нас нет других. То есть считается, что если ребенок маленький, он автоматически больной. То есть мы часть букета болезней ему дарим, а часть находим, потому что смотрим под микроскопом.

А еще у нас происходит демонизация родителей, у которых отбирают детей. Она работает еще и против усыновителей, против приемных родителей. Потому что большинство людей, даже тех, которые стали приемными родителями, ждут опасности постоянно от ребенка. И выйди сейчас на улицу и спроси: "Почему вы не усыновляете ребенка?" — "Ну, я бы усыновил, но ведь отказываются только с такими генами..."

Мне кажется, что количество людей, которые готовы взять ребенка в семью, возрастет, если мы поможем им специальными книжками — о том, как сказать ребенку, что он родился у другой женщины, как объяснить ему, что он от этого не стал менее родным. В Америке есть, например, чудесные книжки и замечательная фраза: "я родился из твоего сердца". И когда родители знают такую фразу, им не так боязно, что общественное мнение будет против них. И тогда это станет действительно нормой, и это облегчит тоже ситуацию".