Мария Шклярук: Логика обвинения

Мария Шклярук Мария Шклярук. Фото Наташи Четвериковой

Статья магистра права Гамбургского университета (LL.M. Universität Hamburg), научного сотрудника Института проблем правоприменения приЕвропейском университете в Санкт-Петербурге Марии Шклярук.

В ситуации с «делом Навального» я собиралась выступить «адвокатом дьявола» и написать, почему в его действиях есть состав преступления. До появления обвинительного заключения это было бессмысленно, ничего до него не читала и за делом не следила.

Но вот пришло время суда, обвинительное заключение появилось в сети, и я с интересом углубилась в его чтение. Всегда считала себя хорошим следователем, и уж точно следователем с «творческим подходом», в том числе в «экономических» делах, пусть они в мое время и не были специализацией следователей прокуратуры и Следственного комитета. И тут я только с небольшой долей шутки отшучивалась от знакомых, что состав преступления у предпринимателя всегда найдется, и в этом деле я его тоже найду. Да и от такого дела ожидалось, что расследуют его хорошо, что аргументировать позицию с точки зрения стороны обвинения будет просто.

Все время, пока я читала обвинительное заключение, не покидало ощущение, что мне сказали «а», но не сказали «б». И вообще – обвинение заканчивалось на месте, где по моим ощущениям оно должно было бы начаться: на том месте, где дальше я ожидала объяснения, почему все вышеизложенное не гражданско-правовая сделка.

Но лучше по порядку.

Текст обвинения

У меня были хорошие учителя, а главным из них был опыт – сколько нервов стоит пропущенное слово в обвинении, например, слово «умышленно» при вменении убийства. Или «путем обмана» в мошенничестве. И так далее. Особенно интенсивно пришлось этому учиться, когда в должности заместителя руководителя следственного отдела я стала утверждать обвинительные заключения следователям. И вот тут я взяла за правило – в любом деле открывать Уголовный кодекс и мысленно (а в сложном, длинном тексте – маркером) подчеркивать в проекте обвинения состав преступления, пунктом, частью и статьей УК предусмотренный. Смысл в этом простой – не пропустить важного элемента состава преступления. Наш процесс формализованный, а ошибки текст постановления о привлечении в качестве обвиняемого в лучшем случае приведут к возвращению дела на дополнительное расследование – событие, грозящее дисциплинарными неприятностями. В худшем – к оправдательному приговору.

На 12 страниц текста обвинения Навальному должны были быть раскиданы слова «организовал совершение преступления или руководил его исполнением» (из ст. 33 УК РФ, соучастник преступления), «растрата, то есть хищение чужого имущества, вверенного виновному, в особо крупном размере» (ст. 160 УК РФ) «совершенные с корыстной целью противоправные безвозмездное изъятие и (или) обращение чужого имущества в пользу виновного или других лиц, причинившие ущерб собственнику или иному владельцу этого имущества» (примечание к статье 158 УК РФ, которое раскрывает нам понятие «хищение» и отграничивает его от «причинения ущерба»), ну и уж совсем для спокойствия «превышающее один миллион рублей» (примечание к ст. 158 УК РФ устанавливающее, что особо крупный размер это стоимость имущества, превышающая один миллион рублей).

Постановление Пленума ВС РФ еще и призывает к тому, что, «разрешая вопрос о наличии в деянии состава хищения в форме присвоения или растраты, суд должен установить обстоятельства, подтверждающие, что умыслом лица охватывался противоправный, безвозмездный характер действий, совершаемых с целью обратить вверенное ему имущество в свою пользу или пользу других лиц» (п. 20 Постановления Пленума Верховного Суда Российской Федерации от 27 декабря 2007 г. N 51 "О судебной практике по делам о мошенничестве, присвоении и растрате"). Для следователя это означает, что и это бы неплохо вписать в обвинение.

Таким образом, обвинение Навальному – за вычетом всего того, что называется фактическими обстоятельствами совершения преступления (время, место и т.д.) – должно было бы укладываться в вариацию на тему «действуя с корыстной целью, умышленно, организовал/руководил совершением О. растраты: противоправных, носящих безвозмездный характер действий, по отчуждению вверенного ему (О.) чужого имущества, то есть хищения, в виде лесопродукции, стоимостью 16 165 826,65 рублей, то есть в особо крупном размере, в свою и соучастников пользу, чем причинил имущественный ущерб «Кировлесу» в сумме не менее (вставить нужное, по логике следствия 16 165 826,65 рублей)».

И тут начинается самое интересное. В тексте обвинения есть практически все, кроме слова «безвозмездно», а также суммы ущерба (справедливости ради скажем, что далеко не во всех приговорах и обвинениях точная сумма стоит, но где есть - со стоимостью отчужденного имущества совпадает). Вместо него – на тех местах, где по логике состава преступления оно должно быть – «заведомо убыточный договор», «отсутствие эквивалентного возмещения рыночной стоимости», «по заведомо заниженной цене по сравнению с той, которую могло бы получить КОГУП «Кировлес», «без эквивалентного и соответствующего возмещения». С русским языком у меня отношения сложные, но уверена, что это не синонимы.

Именно об этом – только подробней, со ссылками на положения гражданского права в своем выступлении говорила адвокат Навального. Меня даже удивило – насколько это совпало с тем, что мной к этому моменту было написано. Впрочем, к этому моменту я уже несколько раз прочитала обвинительное заключение и удивляться бы не стоило. Собственно в хищении самый главный вопрос – безвозмездно или нет, или – если это мошенничество, то возможны варианты споров - в отношении какой части имущества безвозмездно, но тут о мошенничестве речи не идет.

Где искать состав?

Хорошо, но что делать, если найти состав все-таки надо? Ведь в этом деле, если исходить из позиции следователя, что все предприниматели так или иначе нарушают закон (оценочное суждение, основанное на сложности честного ведения бизнеса), должно быть «что-нибудь». Например, можно было бы посмотреть на затраты предприятия (Кировлеса) по фактическому выполнению работ, на оказание услуг. Если уж и искать что-то в действиях Навального - то это «причинение имущественного ущерба собственнику или иному владельцу имущества путем обмана или злоупотребления доверием при отсутствии признаков хищения» (ст. 165 УК РФ). При совершении преступления, предусмотренного ст. 165 УК РФ, безвозмездного перехода имущества из владения собственника во владение виновного не происходит.

Ущерб причиняется за счет упущенной выгоды, то есть неполученных доходов, которые это лицо получило бы при обычных условиях гражданского оборота, если бы его право не было нарушено путем обмана или злоупотребления доверием. Обещал повысить прибыль? Не повысил. Доверием, созданным представлением губернатора и статусом помощника, пользовался? Пользовался. Цену для «своей» (предположим, что это было бы доказано) фирмы занизил? Однозначного ответа на этот вопрос нет, но вопрос этот в ходе следствия не разрешимым не являлся. Опалеву же можно было попробовать дать ст. 201 УК РФ - злоупотребление должностными полномочиями в коммерческой организации. И вот после таких мыслей я легко наталкиваюсь на то, что и ст. 165 УК РФ в отношении Навального и ст. 201 УК РФ в отношении Опалева расследовали, а потом прекратили. Теперь не могу отделаться от ощущения, что у «165-й» для этой ситуации в отношении Навального был существенный недостаток – преступление нетяжкое, срок давности истек.

Качество расследования

И вот тут начинается все то, что сначала расстроило, а потом испугало. Испугало потому, что никто даже не попытался напрячься и вменить что-то действительно преступное. Все в деле говорит об уверенности стороны обвинения , что суд и без этого все примет.

Обвинительное заключение – это главный документ, подводящий итоги работы следователей. Можно расследовать дело на 20-30-40 томов, но главная цель должна быть такая, чтобы свести их результаты в стройное, логическое изложение. По сути, составление обвинительного заключение – это как чтение текста обвинения с маркером: только теперь это собирание паззла. На каждое «подчеркнутое слово» в обвинении – на элемент состава – должны приходиться элементы паззла: доказательства именно этого, конкретного умысла, действия, ущерба и так далее. Вот когда вы смотрите на собранный паззл – вы видете сразу всю картинку. Так и по прочтении обвинительного заключения не должно оставаться никаких вопросов о том, что именно и как было совершено: причем этих вопросов не должно оставаться после прочтения части с доказательствами. Например: Л. рассказал, что сразу договорились: оплаты за лес не будет, цель именно в том, чтобы быстро поставить нескольким контрагентам лесопродукцию, а деньги за нее получить на счет «ВЛК», оттуда обналичить и разделить, что и было проделано – даты, банковские счета, сведения снятие денег прилагаются.

Но прочтение этого обвинительного заключения оставляет одни вопросы.

Где аудиторское заключение, которое так резво обсуждают в «прослушке»? Там должно были быть суммы, на которые договор посчитали убыточным. Самый простой вопрос, на который надо было ответить – какой ущерб причинен? Все сомнения в пользу обвиняемого – так, что формулировка «не менее (сумма)» вполне бы подошла.

Где стоимость имущества? Где, в конце концов, разница между перечисленной «Кировлесу» суммой и полученной «ВЛК» - эти самые 3-5-7-10 %. Вот у меня, правда, вопрос – а деньги то за поставку от «Кировлеса» «ВЛК» перечислило?? Судя по платежкам – а главное по отсутствию упоминания в обвинительном факта неперечисления денег – перечислило. Но почему этот факт просто не оценен следствием в самом обвинительном заключении? Например – да, перечислило, но обвинение расценивает это как возмещение ущерба, причиненного преступлением, а не как договорные отношения (как видите, я снова проявляю творческий подход).

Что это за экономическая экспертиза, в которой просуммированы суммы из платежек и объемы из счетов-фактур? То есть фактически за стоимость имущества принята цена, по которой «ВЛК» продало лес контрагентам. Но доводы защиты, что там есть и налоги, и зарплата, и собственно стоимость лесопродукции – логичны. С точки зрения стороны обвинения – стоило бы их опровергать. А тут по шаблону собрано, что положено в таких случаях собирать: выписки из банка, регистрационное дело организации, экономическая экспертиза в «лучших» милицейских традициях – «мы вам посчитаем объем поставки по счетам-фактурам и сумму по банковским выпискам» (в свое время на этом закончилась моя единственная попытка назначить экспертизу по «экономическому» делу, закатив глаза на подобный ответ и срок – месяца 4, я сама посчитала и снятые на зарплату деньги, и поступления на счета, и суммы по расчетным ведомостям, и начисления зарплаты по справкам 2ндфл и уплаченные/неуплаченные налоги и так далее (надо ли говорить, что бухгалтерские документы фирмы к тому времени «утонули/сгорели»)). Здесь же просто просится хотя бы справка со всеми цифрами – объемом поставок через «ВЛК», отношение к общему объему, анализ цен по остальным поставкам.

Но этого нет. В сборе доказательства царит стандартный «милицейский» подход: пара десятков допросов – практически под копирку - руководителей лесхозов об обстоятельствах отгрузки леса, и того, что «да, требовали отгружать через «ВЛК». Никаких данных о том, что такое на самом деле «ВЛК» (предположим, она была действительно только для совершения преступления, но где тогда показания, что у нее (например) не было офиса, не было других контрагентов, кроме бывших «Кировлеса»?). А это не так – судя по расшифровке переговоров в самом обвинительном заключении, «Кировлес» переманивал менеджеров с клиентами от «ВЛК».

Где же логика

Если исходить из позиции: растрата это отчуждение имущества за стоимость, которая чем-то не устраивает продавца (а здесь - потерпевшего, представителя которого даже к суду не подготовили, что вызывает отдельное удивление) – то любая сделка будет как растрата – поскольку возмещение происходит ровно такое же: вы нам деньги, мы вам стулья. Впрочем, о том, что такая трактовка «растраты» делает преступлением любую посредническую деятельность в условиях рыночной экономики, сказали и без меня.

Можно предположить, что следователи руководствуются позицией Пленума ВС о том, что при установлении размера, в котором лицом совершены мошенничество, присвоение или растрата, судам надлежит иметь в виду, что хищение имущества с одновременной заменой его менее ценным квалифицируется как хищение в размере стоимости изъятого имущества. Вот вам и логика – продали за 16 миллионов, купили за 14 – значит, заменили имущество «лес» менее ценным имуществом «деньги». Однако такой трактовки не хватает двух вещей: во-первых, эта позиция изложена в пункте об определении стоимости имущества, то есть факт «безвозмездного отчуждения» уже должен быть. Во-вторых, логично предположить, что замена имущества происходит для сокрытия преступления – ну, например, завскладом похитил дорогой ламинант, а на его место сложил дешевый, чтобы скрыть факт хищения. Кроме того, в первую очередь должна быть определена «фактическая стоимость», и если ее нет – то это может быть сделано на основании заключения эксперта, но про экспертизы я уже все сказала.

А пока такой вопрос – можно ли вообще дать растрату, когда речь идет о сделке?

Вполне – вот мой творческий подход весьма расширили немецкие прокуроры, рассказав - как отлично они вменили немецкий аналог растраты на суммы сделок «Сименса» по выводу денег на обезличенные счета для последующей дачи взяток. Но растрату или мошенничество давать в ситуации фиктивных сделок, где цель в российском варианте «обналичить» деньги – можно спорить, но если товаров не поставлялось, услуг не оказывалось: то хотя бы сомнений, что это преступление не возникает. Только вот к сделкам, где товар действительно обменен на деньги – применить такой подход сложно. Впрочем, вот мой творческий порыв: как исходя из единственно находимой логики следствия должно было бы звучать обвинение:

«Для совершения преступления организовал фиктивную фирму «ВЛК», используя ее реквизиты, с корыстной целью, умышленно, организовал безвозмездное отчуждение в свою и соучастников пользу ввереного О. чужого имущества - лесопродукции стоимостью 16 165 826,65 рублей, то есть в особо крупном размере, а с целью сокрытие противоправного характера действий заменил данное имущество денежными средствами в сумме не более 14 миллионов рублей, то есть менее ценным имуществом, чем причинил имущественный ущерб «Кировлесу» на неустановленную сумму».

Звучит достаточно логично? Вот и мой мозг на этом месте отказался соглашаться с тем, что это преступление.

Что показывают первые дни процесса

Со стороной обвинения все ясно. Их задача – огласить все доказательства, которые собраны в деле. Свидетели будут что-нибудь забывать, им будут оглашать показания, они их подтверждать, как и Опалев – если что – на вопросы защиты ссылаться на протоколы допросов на предварительном следствии. На ходатайства о дополнительных экспертизах будут просить не назначать. До речи обвинителя ждать сюрпризов не стоит. Да и в ней самой – не думаю, что мы услышим ответы на вопросы, которые были выше, или хотя бы обоснования позиции – почему все-таки растрата на 16 миллионов, где безвозмездность.

Сторона защиты пока очень нравится. Хорошо подготовлены возражения на суть обвинения, хорошие вопросы свидетеля (даже с учетом того, что их отводят). Однако, защита проиграла этот процесс до его начала.

Дело для своего уровня расследовано плохо (оценочное суждение, но даже обвинение можно было уж не стесняясь написать жестче, откинув предпринимательскую лексику, а вышеназванные вопросы ответить). Но это не волнует следствие и не волнует прокуратуру – межведомственное согласие и сроки согласования обвинительного действительно просто удивительны – если только не соглашаться с тем, что вопрос о направлении дела в суд для них был решен раньше.

И это так: суд вполне может (и, видимо, будет) шагать семимильными шагами по судебному следствию – и вынесет обвинительный приговор. По уголовному делу, которое даже не даже не пытались расследовать действительно хорошо. Почему это будет просто?

У суда есть приговор суда в отношении Опалева. Статья 90 УПК РФ – та самая преюдиция, о которой в положительном смысле говорят адвокаты, когда дело касается решений гражданского или арбитражного судов, сейчас играет на стороне обвинения. «Обстоятельства, установленные вступившим в законную силу приговором … вступившим в законную силу … признаются судом, прокурором, следователем, дознавателем без дополнительной проверки». Приговор есть только в уголовном судопроизводстве и теперь факт того, что растрата была, для суда очевиден: судья Белов просто может не ставить его перед собой.

Предрешена ли «виновность»

Теоретически ст. 90 УПК РФ говорит, что «такие приговор или решение не могут предрешать виновность лиц, не участвовавших ранее в рассматриваемом уголовном деле». То есть виновность в нем Навального – теоретически не предрешена, но практика-то расследования давно знает правильный ответ – если уже есть приговор в отношении одного участника преступления: какие вообще шансы, что кого-то другого виновным в преступлении, факт совершения которого установлен, не признают? Никакого. Тем более, что приговором суда 24.12.2012 установлен не просто факт растраты в особо крупном размере Опалевым, а совершении им ее в соучастии с Н. и О. Можно сколько угодно спорить о том, какие противоречия содержит Уголовно-процессуальный кодекс, но имея на руках такой приговор, сторона обвинения чувствует себя спокойно. Реши судья, что здесь нет состава преступления – ему придется поставить под сомнение решение коллеги по суду. Он может это сделать, но зачем?

А позиция защиты – что логично – строится на том, что это была обычная предпринимательская деятельность, к которой самого непосредственного отношения Навальный не имел. Ну да – координировал, присматривал, советовал (хотя возможно часть этого защита будет отрицать и тем самым давать основания сомневаться). Но «из иной личной заинтересованности» - ни одного доказательства корыстной заинтересованности в деле нет. Защита говорит – нет хищения. Безвозмездного, противоправного изъятия имущества – нет. Обвинение говорит – есть. Факт этого другим приговором уже установлен. Суду на самом деле осталось решить участвовал ли в этом Навальный.

И сторона обвинения доказывает сейчас именно это: что факт какого-то участия там есть – что-то знал, чем-то неофициально руководил, в курсе дела был. Это именно то, чего вполне достаточно, чтобы вынести обвинительный приговор и ничем не рисковать: вряд ли его отменят.

Чем закончится

Неделю назад, в пятницу, меня спросили прогноз. Я сказала – тогда еще не читая обвинительного - 7 лет лишения свободы с испытательным сроком на 5 лет. 7 лет лишения свободы – достаточно много, чтобы этого опасаться. 5 лет испытательного срока – это долго и тяжело: знать, что любой шаг в сторону – и 7 лет становятся реальным лишениям свободы.

Прочитав обвинительное заключение, я не изменила своего прогноза. Только раньше я считала, что тут хотя бы как с первым делом Ходорковского – состав преступления есть, но «посадят» не за это. Теперь же думаю, если это растрата – то любой посредник действительно вне закона. И это хуже, чем дело Ходорковского. Потому что даже если бы здесь была 165-я статья – а ее, конечно, тут тоже нет - это ровно также признавало бы преступлением любую предпринимательскую деятельность.

Полиции, СК и прокуратуре остается только выбирать – какую именно и кем осуществленную. Думаю, что с критериями отбора все более или менее ясно.

Post Scriptum

Дописывала я этот текст два дня, с трудом отрываясь от созерцания заседания. Потому что ритуалы увлекательны, а суд над Навальным ритуал, в котором сторона обвинения знает, что не может проиграть, сторона защиты – знает, что не может выиграть, судья знает – какое решение он вынесет. Но свою роль каждый играет на отлично. Я жду двух событий – попросит ли защита исключить приговор Опалеву из доказательств по этому делу и ходатайства о назначении экономической экспертизы – о фактической стоимости и (или) причиненном ущербе. И, конечно, – решения судьи. Тут всегда есть небольшая интрига – а вдруг кому-то еще надоест смотреть на дела, в которых для вынесения обвинительного решения надо отказываться от логики?

Смотрите также: Навального хотят выключить из политики Мария Шклярук Уголовное следствие в России: теория и практика Мария Шклярук Откуда берется обвинительный уклон российских судов