Анна Колупаева: Выборочная справедливость

Анна Колупаева Ирина Александровна Антонова: «У нас исполняют музыку Шостаковича и Прокофьева, учат стихи Ахматовой, наконец, был восстановлен храм Христа Спасителя, пора восстановить и Музей нового западного искусства в Москве». Заметим, что стихи и музыка при этом остаются подлинными, а храм является муляжом, да и оригинал его современники жестко критиковали. Коллаж: Диана Мачулина

Предыстория: во время «прямой линии» с Владимиром Путиным директор ГМИИ им. Пушкина Ирина Антонова попросила вернуть в Москву из Эрмитажа часть московских коллекций Сергея Щукина и Ивана Морозова, которые при советской власти были национализированы и составили основу Государственного музея нового западного искусства (ГМНЗИ). После его расформирования в 1948 году были разделены между ГМИИ имени А.С.Пушкина и Эрмитажем. Мечта Ирины Александровны – восстановить ГМНЗИ. По ее мнению, это будет равносильно тому, что мы в России вновь «играем музыку Шостаковича, слушаем стихи Ахматовой, восстановили храм Христа Спасителя».

Директор Эрмитажа Михаил Пиотровский выступил против этой идеи, напомнив, что «в этой истории один из первых эпизодов — разорение и ограбление Эрмитажа ради создания ГМИИ имени Пушкина», передача из коллекции Эрмитажа в пользу ГМИИ 500 картин старых мастеров, среди которых произведения Рембрандта, Рубенса, ван Дейка, Йорданса, Пуссена, Ватто, Тициана, Боттичелли, Кранаха, Ватто, Давида, а в качестве компенсации петербургскому музею – 93 картины из ГМНЗИ.

Владимир Путин поручил правительству рассмотреть вопрос о целесообразности воссоздания в Москве Музея нового западного (современного) искусства до 15 июня 2013 года.

Зал Матисса в Государстсвенном музее нового западного искусства (Бывший особняк И.А,Морозова). 1930-е

Анна Сергеевна Колупаева (член-корреспондент РАХ, эксперт Союза музеев России, в 2004-2008 годах – начальник Управления культурного наследия, художественного образования и науки Роскультуры) рассказала Полит.ру, почему восстановление Музея нового западного искусства нельзя считать «нравственным вопросом», а также о том, что Третьяковка тоже могла бы претендовать на импрессионистов с кубистами из ГМИИ, если бы очень захотела, и о том, чем это все может закончиться.

Ирина Александровна Антонова настаивает, что восстановление данного музея будет нравственным актом, называя ГМНЗИ «репрессированным» музеем. Тема вроде бы беспроигрышная, вряд ли кто-то решится отрицать, что сталинские репрессии – это зло, но вот многие эксперты высказываются об этом проекте неодобрительно, почему не сработало?

Потому что разговор о репрессиях в данном случае – манипуляция фактами. Существует массовое незнание истории и сознательное использование этой исторической безграмотности со стороны Ирины Александровны. Музей, который она предлагает восстановить, был создан при Сталине - в 1923 году, когда он уже был Генеральным секретарем партии, и ликвидирован при нем же, но не личным решением «Вождя народов», а постановлением Совета Министров СССР в 1948 году. Слово «репрессированный» здесь неуместно.

Репрессировать можно было Прокофьева, Шостаковича, Ахматову – они творили не по указанию Сталина, но он запретил исполнять их музыку или печатать стихотворения. Церковь была до Сталина и после – ее служителей он репрессировал. А ГМНЗИ - это музей, который создал Сталин, он же сам его и закрыл, когда музей перестал быть нужен. О какой исторической безнравственности мы можем здесь говорить – по отношению к чему, к действиям советской власти? Музей, к счастью, не был физически уничтожен сожжен, а просто расформирован, что в этом экстраординарного? Из сотрудников никто, слава богу, не оказался в ссылке или расстрелян. Почему же именно эту несправедливость надо исправлять, а не все остальные?

Много чего было разрушено в те годы, и то, что существовало до Революции, и то, что было создано в 20-е. Закрыт Румянцевский музей, созданы и закрыты Первый музей старого западного искусства, музей И.С.Остроухова, западный отдел Третьяковской галереи. Как-то не принято вспоминать, что в рамках «ленинградского дела» в конце 1940-х годов закрыли даже Музей обороны Ленинграда.

Музей народоведения (Музей народов СССР) закрыли в том же 1948 году, что и ГМНЗИ - их истории вообще похожи: в основе Музея народоведения был Дашковский отдел Румянцевского музея, потом активное комплектование в этнографических экспедициях по всему Союзу, затем – обвинения в «безыдейности и космополитизме», закрытие и раздел коллекций между музеями Москвы и Ленинграда. Вот только большая часть научного коллектива Музея оказалась в лагерях, а столица осталась с тех пор без этнографического музея. Это гораздо более трагическая история, и с точки зрения культуры Москвы - гораздо более чувствительная, чем отсутствие части импрессионистов.

Обстановочная сцена «Якутский шаман». РГАКФД. Конец 1920-х гг.

Да, Москве с ее прогрессирующий ксенофобией (не это ли и есть новая борьба с космпополитизмом?) очень было бы нужно учреждение, которое, как парижский музей на набережной Бранли с искусством народов Африки, Азии, Океании и Америки, с первого посещения убеждало бы, что эти народы вовсе не отсталые, как некоторым кажется по незнанию. А можно ли восстановить справедливость в отношении Музея народоведения?

Перемещение в Ленинград тогда - это тоже была своего рода запоздалая справедливость, потому что Румянцевский музей был создан и первые тридцать лет существовал в Санкт-Петербурге. Но действительно, Москве такой музей был бы очень нужен и полезен, но как теперь это сделать, мне, во всяком случае, не понятно. Очевидно только, что невозможно пытаться его организовать за счет разорения коллекций Российского этнографического музея, куда и поступила большая часть собрания Музея народов СССР.

По Музею народоведения видно, что справедливость с разных точек зрения видна по-разному, а иногда просто неосуществима. Антонова проводит очень странную демаркационную линию - «музей уничтожили по идеологическим причинам, как «вредный, буржуазный, формалистический и декадентский», а то, «что было на заре советской власти - просто перераспределение ценностей» и «результаты национализации не могут подвергаться пересмотру». То есть национализация не была идеологической?

У нас все было идеологическим, в том числе и ГМНЗИ. Молодая советская республика была в международной изоляции, нужно было завоевывать Европу, добиваться дипломатического признания – в том числе и через культурные контакты. Этот музей был едва ли не единственным, кто делал в 1920-х годах выставки за рубежом и принимал зарубежные выставки, в основном из Германии и Италии. Наркомпрос очень активно комплектовал «революционное» искусство и произведения «попутчиков» (так это тогда называлось). Когда же после Великой Отечественной войны начали строить железный занавес, задачи музея стали просто неактуальными и его закрыли.

Но Ирина Александровна права в том, что акты национализации признаны всем миром и не оспариваются, ни один суд не принимает иски по этому поводу.

Кстати, «ударное» формирование сегодняшнего ГМИИ имени А.С.Пушкина происходило вполне в духе советской идеологии: еще до коллекций Ивана Морозова и Сергея Щукина туда передали и часть коллекций Эрмитажа, и собрание Первого музея старого западного искусства - коллекцию Дмитрия Ивановича Щукина, и собрание западной живописи из Третьяковки.

Западноевропейское собрание в ГТГ? То есть у Третьяковых была какая-то идея показывать развитие русского и западного искусства вместе?

Нет, у Павла Михайловича такой идеи не было. Но когда он передавал свою коллекцию городу, к нему присоединился Сергей Михайлович со своей коллекцией западного искусства, правда, гораздо меньшей по объему, чем русское собрание его брата. Появился отдел западного искусства в Третьяковке, и до Первой мировой войны Игорь Эммануилович Грабарь вел активные переговоры с Щукиным о том, чтобы тот передал свое собрание в этот отдел - тогда можно было сделать интересное сопоставление современного на тот момент искусства отечественного и западного. Но началась война, потом Сергей Щукин женился во второй раз и раздумал насчет передачи городу. Иван Морозов также обсуждал возможность передачи своего собрания обществу, но в отдаленной перспективе.

Но и без того западный отдел Третьяковской галереи, перераспределенный в ГМИИ, включал в себя не только образцы старого западноевропейского искусства из коллекции Сергея Третьякова, но и произведения Коро, Дега, Мане, Гогена, Ван Гога - из собрания Михаила Абрамовича Морозова.

ГМИИ весь был сформирован таким образом, кроме слепков, специально закупленных для музея Иваном Владимировичем Цветаевым, и египетской коллекции Владимира Семеновича Голенищева, приобретенной еще царским правительством, - так что на месте Ирины Александровны лучше было не поднимать вопрос об исторической справедливости – это опасно для самого музея.

Комната Пикассо в особняке С.И.Щукина, 1913

Выходит, что и ГТГ могла бы что-нибудь потребовать себе, если бы захотела. Может быть, их коллекции в экспозиции Третьяковки были бы наилучшим вариантом?

Есть такой трюизм: история не знает сослагательного наклонения. В любых попытках восстановить «историческую справедливость» есть значительная доля лукавства. Воссоздавать частные собрания Ивана Морозова и Сергей Щукина - это как Эрмитаж, ГМИИ и Третьяковку пытаться вернуть в состояние на 1913 год - они уже многие десятилетия существуют и развиваются.

Да уж, тогда и в Третьяковке пришлось бы повесить картины шпалерной развеской в несколько рядов и под углом, так что и не рассмотришь большую часть работ...

Подобные исторические реконструкции имеют смысл либо во временном выставочном проекте, либо в виртуальном. Музеи за это время изменились настолько, прошли такой путь развития экспозиционной и публикационной культуры, что повторять то, что было в Третьяковке даже при Грабаре перед Первой Мировой войной – это может быть занятно только с точки зрения истории музейного дела.

Выставка "Пушкин в Третьяковской галерее". 1924. Фото: www.tretyakovgallery.ru

Да и потом, любая частная коллекция всегда окрашена вкусом и представлениями собирателя. Морозов, например, любил пейзажи, и Матиссу их даже заказывал, у Щукина – другие предпочтения. Дмитрий Бурылин, ивановский фабрикант, вообще собирал все подряд – и египетскую мумию собрал, и самурайские доспехи, и эскизы и доски для набойки ситцевых тканей.

Так что, если уж говорить об «исторической справедливости», то репрессированным, скорее, нужно считать Эрмитаж.

Но в любом случае консервация того, что было при Щукине и Морозове, не является истинным продолжением их дела – они собирали самое передовое, а для Антоновой все на импрессионистах и закончилось. Такой вывод можно сделать хотя бы из ее блистательного рассказа в эфире радио «Эхо Москвы» про то, как она водила по щукинско-морозовскому наследию в ГМИИ «Андре Мальро, это министр культуры Франции, известный человек, интеллектуал. Он был с каким-то своим помощником. Он обернулся к нему и сказал: ты видишь, что происходит, надо покупать все картины, то есть все, что есть сейчас, потому что еще объявятся какие-то русские, купят и увезут это к себе. То есть он оценил вот этот совершенно невероятный гениальный вкус и понимание этого рода искусства». Он, похоже, имел ввиду, что надо покупать современное ему искусство, пока русские не догадались, а Антонова подумала, что он собирается остатки Клода Моне скупать.

Современное искусство – дело такое…нельзя требовать того, чтобы все его страстно любили. Важно, чтобы в обществе формировался интерес к этому искусству и стремление его понять. Я считаю, что то, что сейчас делает Эрмитаж в рамках программы XX/XXI век – очень взвешенно и разумно, их политика соответствует статусу самого Эрмитажа, без крайностей знакомит публику с развитием современного искусства в контексте общемировой культуры.

Так ли уж без крайностей – а выставка братьев Чэпменов?

Это были крайности со стороны так называемой православной общественности. А выставка Чепменов замечательно обыгрывает темы Босха, Брейгеля, Гойи. Чепмены - внутри этого контекста и все аллюзии прочитываются, просто возмущенные граждане, скорее всего, с работами Босха незнакомы, такое бывает.

Я слышала ничем не подтвержденную версию, что эта история с импрессионистами – чуть ли не внушение сверху Пиотровскому за его непокорность, нежелание почувствовать православный дух времени и признать выставку Чэпменов крамольной?

Это фантазии. У нас конспирология во всем – от диет до манеры носить одежду. Я совершенно точно знаю, что это не официальная позиция, отдельные слова Михаила Борисовича могут не нравиться отдельным людям, но в целом есть нормальные отношения, и 250-летие Эрмитажа будет полноценным государственным праздником.

Фашисты на пленэре. Фрагмент одного из гигантских многофигурных макетов на выставке "Конец веселья" братьев Чепменов в Эрмитаже. Фото: Николас Ильин.

Пиотровский говорил, что в момент закрытия ГМНЗИ была просто угроза физического уничтожения экспонатов, и разделение экспонатов между ГМИИ и Эрмитажем было спасением для этих вещей? Действительно была такая угроза?

Изначально было два предложения – уничтожить, либо рассредоточить по всей стране в провинциальные музеи, как это сделали с русским авангардом, который тоже удалось отстоять и спасти от полного уничтожения, но распределили его так, что потом мы в конце 1980-х с собаками его искали. Произведения во многих музеях, за редким исключением, были очень плохо описаны, их трудно было выявить по каталогам и надо было фонды руками перебирать. Усилиями специалистов удалось добиться того, что коллекция ГМНЗИ была упакована и сложена в запасники двух музеев, но до 60-х годов, они, естественно, не выставлялись.

А почему этот вопрос у Антоновой всплыл как актуальный снова именно сейчас (до этого она говорила об этом в 2005)?

В прошлый раз это было в момент, когда они открывали новое здание Музея личных коллекций. Теперь это тоже параллельно с новым зданием – понятно, что каждый раз, когда они расширяются, хочется чего-нибудь еще добавить. Кроме того, сейчас речь идет о смене руководства, так как нагрузки при такой масштабной реконструкции могут оказаться непосильны для Ирины Александровны в силу ее почтенных лет.

Не исключаю, что возврат к идее возрождения ГМНЗИ связан для Ирины Александровны с желанием поставить яркую точку в своей, без преувеличения, фантастической музейной карьере.

А нужно ли ГМИИ вообще это расширение – что будут показывать на новых площадях, ведь все лучшее, что есть - оно уже в экспозиции, а в запасниках шедевров нет?

Дело не в шедеврах, Цветаев задумывал этот музей для «просвещения юношества», и прогулки по пусть неподлинному, но материальному «Акрополю», которые я помню с детства, не сравнятся ни с каким Интернетом. Нельзя говорить, что в запасниках ничего стоящего нет, это не так – не показано отличное собрание антиков, негде разместить итальянскую коллекцию – пусть это не Лувр и не Уффици, но это качественная европейская живопись. В ГМИИ одна из самых лучших коллекций офортов Рембрандта из Румянцевского музея – можно открыть гравюрный кабинет, научить публику ценить этот вид искусства, разбираться в нем. Возможно, 100 000 кв. метров для этого и не нужно, мне трудно сказать - наверное, будут какие-то сопутствующие структуры, но конечно, Лувром или Эрмитажем ГМИИ от этого не станет.

Картина Ван Гога «Ночное кафе» была продана советским правительством и теперь находится в коллекции Йельского университета, у которого ее пытался отсудить в 2008 году Пьер Коновалофф, наследник Ивана Морозова. И «сопутствующие структуры» на данный момент - кафе ГМИИ, для комфортного пребывания в котором не хватает не только квадратных метров. Коллаж: Диана Мачулина.

Антонова обратилась к президенту, президент дал поручение правительству рассмотреть этот вопрос, ответив весьма расплывчато: «Я, разумеется, поддержу любое решение, связанное с возрождением музея, но это должно было сделано в результате дискуссии в самом музейном сообществе http://gallerix.ru/album/Museums, среди специалистов…». Как вы думаете, какие перспективы решения? И за кем вообще окончательное решение вопроса?

Решение за правительством – именно оно у нас по Конституции является собственником государственного имущества. Правительство может решить иначе, не так, как музейное сообщество, общая позиция которого заключается в том, что у нас есть status quo, который никакому массовому пересмотру подлежать не может, и могут быть только какие-то единичные случаи, отдельно и внимательно обсуждаемые.

Но для того и существует администрация президента, чтобы взвешивать все политические риски и издержки, которыми чреваты «музейные войны». Потенциальные притязания наших музеев на коллекции коллег не исчерпываются ситуацией с ГМНЗИ. До сих пор вопросы с распределением работ из Центрального хранилища музейных фондов пригородных дворцов-музеев в Санкт-Петербурге не решены так, чтобы удовлетворить все заинтересованные музеи. А центральные собрания не отказались бы вернуть себе шедевры русского авангарда из провинциальных музеев.

Пока всё под спудом, все договорились, что никто ни у кого ничего не отбирает, но стоит только открыть сезон охоты, и вместо исторического и патриотического воспитания будут сплошные скандалы и суды.

Сейчас граждане подписывают коллективное письмо, чтобы импрессионистов оставили в Эрмитаже – а такие письма как-то принимаются во внимание?

Конечно, нет. Когда назначили нового директора в Кижи, было собрано порядка 20 000 подписей, и что? Это никого не интересует. Нормальная бюрократическая история – принятое решение было правомерным юридически, и потому его не поменяют. Здесь может быть так же, но у меня нет ощущения, что правительство стремится утвердить идею перемещения произведений. Просто отдать в ГМИИ – будет международный скандал, Эрмитаж входит в элитный клуб крупнейших музеев мира, и его поддержат все директора, и Метрополитен, и Лувра, и Прадо, и остальные.

А создавать музей – это нужно же делать где-то, а помещений не запланировано, усадьба Голицыных, которую Ирина Александровна сейчас предлагает в качестве помещения для ГМНЗИ – это ни с кем не согласовано, по проекту там другие планы использования. Идея нового музея связана с дополнительным финансированием, на которое никто особенно не готов. Да и сам характер поручения президента – он же не велел это сделать, а поручил рассмотреть целесообразность, а для чиновников такая формулировка очень информативна – в ней нет одобрения или прямой поддержки.

Столовая Гогена в особняке С.И.Щукина, 1912