Сандра и пустота

Звуки в безвоздушном пространстве не слышны — и «Гравитацию» Альфонсо Куарона лучше бы смотреть без звука, в непривычной для зала IMAX гробовой тишине, так, как мы смотрели бы «Страсти Жанны д'Арк» Дрейера — ведь кажется непристойным облегчать страдания Жанны наигрышами тапера. По существу, «Гравитация» и есть страсти медицинского инженера Райан Стоун (Сандра Буллок): с утра тошнит, тело ломит, температура — как у трупа, пульс учащен, но приходится лезть в открытый космос, чинить какую-то панель — а тут русские своей ракетой запускают гребаную цепь, и просто трудная, неженская работа превращается в настоящий крестный путь. Отчаянно цепляясь за руку коллеги (Клуни, которого довольно быстро уносит в открытый космос), за стропы парашюта МКС, за антенны, за вакуум, инженер Стоун отважно борется со смертью. Прыгает с одной космической станции на другую, что-то там придумывает, хитрит, старается — но туча обломков взорванного российского спутника вновь и вновь проносится по орбите пулеметной очередью. Смерть неизбежна и находится сзади, на шесть часов, смотри, Сандра-Стоун.

Сандра оборачивается и смотрит. Собственно, это единственное, что ей остается делать самой: о борт корабля героически бьется рисованный на компьютере белый тюфяк, еще один привычный дигитальный трюк. От актеров тут остаются только лица, глаза, скрытые за бликующим стеклом шлемов, — лицо Буллок и становится той планетой, географию которой на самом деле изучает Куарон. Для психологической разрядки он иногда выпускает актрису в трусах и майке, устраивает пожар в космосе (еще в «Горизонте событий» Пола Андерсона мы слышали, что это очень красиво, и наконец увидели насколько). Режиссер мельесовскими пассами заставляет циклопические металлоконструкции рушиться, а небосвод — вращаться, но все это так, компромисс, фантик. CGI и 3D нужны ему не для того, чтобы в зал вплыл обломок солнечной батареи, но затем, чтобы собрать в выпуклый литровый пузырь все слезинки инженера Стоун — и запустить его болтаться в центр экрана (это не метафора, а буквальное описание самой грустной сцены «Гравитации»).

Грань между возвышенной трагедией и вульгарным пособием по self-improvement проходит у Куарона как раз через эту слезинку, обезоруживающую и возмутительную одновременно. Хорошая новость — Куарон действительно визионер, медиум, способный транслировать великие образы. Плохая — он, в общем-то, сам не очень понимает, что делает. А что он делает? Постоянно занижает великую трагедию жизни (разве отчаянная небесная борьба героини Буллок против неизбежного не есть прозрачная метафора нашего земного существования?). Поначалу неизбежная шелуха голливудского гуманизма, вытесненная в звуковой ряд радиоэфира, в безостановочную болтовню балагура-жизнелюба Клуни, придает происходящему какой-то беккетовский оттенок (эдакие «Счастливые дни» на орбите). Но в третьем акте обязательная, как утреннее поднятие флага, вера в человека вторгается во враждебное безвоздушное пространство, подчиняя звездное небо идеологическому императиву «человек может все». Замечательная точка перехода тут — эпизод в спасательной капсуле МКС, когда готовая умереть Буллок включает радио и начинает, счастливо всхлипывая, выть по-песьи, подпевая каким-то китайским Жучкам. Сам режиссер обставляет эту сцену как однозначно сентиментальную: Земля в иллюминаторе, трава у дома и т.д. Но выключите радиосвязь, и вы увидите: космонавт — такая же собака Стрелка.

Обратное превращение этого подопытного животного в человека — вернее, в уберменша — хорошо и подробно описано в советской героической литературе и монументальном искусстве, тут Куарон, увы, оказывается всего лишь второразрядным подражателем Мухиной, Дейнеки, Полевого и Николая Островского. Перегрузки растут; Родина знает; вот они, люди-то, когда раскрываются; Мересьев сделал еще несколько осторожных шагов... Отчаянно не хватает марша косморазведчиков, который сверхинженер Стоун пела бы в космосе.