«Галлея» на 2morrow

Бескомпромиссный мексиканский кинематограф в этом году произвел два фестивальных хита с созвучными названиями — боевик о беспределе госнаркоконтроля и драму об охраннике спортзала. «Илия» (Heli) взял каннский приз, но «Галлея» (Halley), приехавшая из параллельного конкурса «Санденса», — не в пример интереснее.

Бледный тип неопределенного возраста Бето работает в самом, наверное, неприятном месте на свете — дешевой качалке, где ежедневно справляется вакханалия красного небритого мяса в дешевых спортивных трусах. Призрачной тенью скитается он по потному полуподвалу, а придя с работы домой, замазывает трупные пятна и пинцетом выковыривает из-под кожи надоедливых червей: Бето и правда привидение, но привидение, не избавленное от груза телесности, невидимыми цепями прикованное к миру живых с его спиртом, бинтами, трусами, дешевым мохито и приставучими бабами. Одна из таких, крашенная в блондинку начальница в сложно сконструированных серьгах, зазовет перманентно пытающегося уволиться подчиненного пройтись с ней по барам. Она, теплая и глупая, будет пить и есть всякую дрянь, танцевать, кокетничать, нести чушь про комету Галлея. Тихий очкарик Бето — внимательно слушать, чутко и нежно постигая феномен жизни, главным атрибутом которой, наряду с неспособностью осознать собственную смертность, окажется любовь к сексу, алкоголю и идиотским плюшевым игрушкам. Жизнь окажется вульгарной пьяной теткой, но не потеряет от этого в привлекательности.

Неторопливая кинопоэма, посвященная до тошноты физиологичному противопоставлению телесности и духа, под завязку наполнена метафорикой — там, ясное дело, обретают плоть и идиома «живой труп», и устойчивое выражение «безжизненный взгляд», и тысяча других заплесневелых конструкций. Но главное достижение дебютанта Себастьяна Хофманна, пожалуй, в том, как, оперируя таким плотным материалом, он уверенно балансирует на грани жанров, к которым, по идее, должен принадлежать фильм о ходячем мертвеце в Мехико. Особенно показателен в этом плане эпизод, где герой возвращается домой после вечеринки с начальницей, заботливо уложив ту спать. Раздавленный воспоминаниями о том, каково быть живым, он пытается мастурбировать — со, скажем так, физиологически печальным исходом. Лунному Бето земные удовольствия недоступны — хотя бы потому, что не принесут никакого удовольствия; но от этого он жаждет их не меньше.

Минус на плюс дает ноль, на тонкой проволоке, протянутой между комедией и трагедией, зомби-муви и экзистенциальным хоррором, вытанцовывается чистая и светлая драма, степень телесного разложения героя которой не имеет принципиального значения. Ровно так же, как не имеют никакого значения сексуальная ориентация героинь «Жизни Адели», форма головы «Человека-слона» или слепота цветочницы из «Огней большого города». Единственный способ засушить собственную плоть — заморозить ее вместе с чувствами; ходячее рацио отправляется на дальний север, пустота и суровость которого гарантируют возможность не распасться на куски. Ведь жизнь для здоровья гораздо опаснее смерти.