Коонен.wav

Совместный проект журнала «Театр.» и COLTA.RU «Бахрушинский музей онлайн» продолжает публикация нескольких уникальных аудиосвидетельств, связанных с именами Алисы Коонен и Александра Таирова. Это записи фрагментов из знаменитых спектаклей Камерного театра — «Адриенны Лекуврер» Эжена Скриба (басню из которого Коонен прочла на вечере, посвященном своему 80-летию), «Оптимистической трагедии» Всеволода Вишневского (запись, сделанная в 1951 году, вскоре после закрытия Камерного театра) и финального эпизода чеховской «Чайки» — одной из вершин кооненовского искусства звучащей художественной речи. О последней из этих записей рассказывает Вадим Гаевский.

В 1944-м, еще военном, году Александр Яковлевич Таиров поставил — отчасти в концертном исполнении — чеховскую «Чайку» с Алисой Георгиевной Коонен в роли Нины Заречной. В своей «Книге встреч» я в самых общих словах вспоминал этот спектакль, его психологическую предысторию, его эстетическую необычность, не особенно полагаясь на свою память. Теперь же, спустя еще некоторое время и почти семьдесят лет спустя после премьеры, но прослушав сделанную в 1946 году радиозапись, могу высказаться более конкретно. Этот радиомонтаж, конечно, памятник ушедшему — по-видимому, навсегда — театру. Не только Камерному театру, просуществовавшему три десятилетия, а русскому театру вообще, драматическому театру первой половины ХХ века. В современном театре так произносить текст уже не умеют. Либо не считают возможным. Изменилась вся, говоря мейерхольдовскими словами, «дикционная» эстетика актерской игры, вся дикционная палитра спектакля.

Здесь, в чеховском (но и таировском) спектакле, она выпукла и ярка, так что кажется, что какая-то связь с прошлым Камерного театра, с «Бубновым валетом» и московским кубизмом сохраняется — как и память о московской поэтической школе. И не о Брюсове (переводчике «Федры») думаешь, а о Бальмонте — слыша музыкально окрашенную интонацию, деликатно подчеркнутое звучание гласных звуков (к некоторому ущербу звуков согласных). Общее же впечатление можно свести к двум словам: актерская речь здесь весьма энергична (почти постоянно под ударением последнее слово реплики) и нескрываемо театральна — играют актеры, профессиональные актеры, из той же семьи, к которой принадлежат их далекие предшественники из итальянской commedia dell'arte.

Это создает общий стиль исполнения, и это не вполне относится лишь к одной участнице действия — самой Алисе Коонен. Ее стиль индивидуален. Она — другая. Другая Алиса Коонен, другая Нина Заречная, ее героиня.

«Не то... не то...» — в растерянности и тоске повторяет Заречная-Коонен, пока не находит нужного слова: «актриса». Актриса, но такая, которой как раз чужда открытая театральность, театральность в стиле Аркадиной, еще одной героини «Чайки». Есть, оказывается, скрытая, потаенная театральность — открытие Чехова, открытие Таирова, открытие Алисы Георгиевны. Ее голос звучит в «Чайке» не совсем так, как звучал в «Федре» или других ее знаменитых спектаклях. И тембр, и интонация ничего и ни от чего не защищают, это голос незащищенной души, открытой для удара. Такой смертельный удар она получает в конце эпизода, но остается в живых. Такой же смертельный удар, совсем не думая о том, она наносит Треплеву, после чего он расстается с жизнью.

Эта заключительная сцена — абсолютный сценический шедевр, она срежиссирована и сыграна образцово. Все прослежено, все выявлено, ничто не утаено — движение ситуации, ее психологический смысл, волнение, которое возникает в первый момент и которое к концу умирает. Звучит музыка — сначала играет рояль, потом играет оркестр, Заречная читает начальные строки поэтического монолога треплевской пьесы: «Люди, львы, орлы, куропатки...» — и все это чуть напоминает мелодекламацию, любимый жанр чеховской эпохи, когда под музыку на дачных вечерах читали тургеневские стихотворения в прозе; тем более что тургеневские слова Нина вспоминает. Но как же эта сцена далека от любительских концертов: здесь бродит смерть, и лишь слабеющая и почти гибнущая Заречная-Коонен может не дать себя погубить, не позволит себе погибнуть.