Издательство «Азбука» в середине декабря выпускает сборник рассказов классика американской литературы Фрэнсиса Скотта Фицджеральда под названием« Больше чем просто дом». В книгу включены около 30 произведений, написанных и опубликованных в журналах в 1910-1930-х годах. На русском языке они публикуются впервые. «Лента.ру» представляет первую часть рассказа «С чистого листа», впервые вышедшего на страницах американского журнала «The Saturday Evening Post» в июле 1931 года, в переводе Елены Петровой.

С чистого листа

Стоял первый теплый день, когда в Булонском лесу можно было перекусить под открытым небом: над столиками склонялись цветущие ветви каштанов, беззастенчиво окунаясь в масло и вино. Джулия Росс отведала с хлебом и того и другого понемножку, а потом заслушалась плеском крупных золотых рыбок в бассейне и стрекотом воробьиных крыльев над освободившимся столиком. Все здесь было как прежде: и официанты с профессиональными лицами, и цепкие, глазастые француженки на высоких каблучках, и Фил Хоффман, чье сердце трепетало на зубцах вилки, и необычайно интересный молодой человек, только что вышедший на террасу.

...Укрыта даль в голубизне;
Растенья счастливы вдвойне:
Свежо дыханье почвы влажной... ( Перси Шелли. Стансы, написанные в унынии вблизи Неаполя. Пер. А. Парина)

Джулия втайне затрепетала, но держала себя в руках: она не вскочила, не закричала: «Ах, ах, ах! Вот это да!», не столкнула метрдотеля в пруд с лилиями. Оставшись сидеть, как положено воспитанной девушке двадцати одного года, она трепетала, но втайне.

Держа в руке салфетку, Фил встал:
— Здравствуй, Дик!
— Привет, Фил!

Это и был тот красавец; Фил сделал пару шагов вперед, и они завели разговор в стороне от Джулии.
— ...видел Картера и Китти в Испании...
— ...перевел в Бременский...
— ...поэтому я и собирался...
Молодой человек последовал за метрдотелем, а Фил вернулся на свое место.
— Кто это? — требовательно спросила она.
— Так, один знакомый, Дик Рэгленд.
— Никого красивее не встречала.
— Да, он хорош, — согласился Фил без всякого энтузиазма.
— Хорош? Да он архангел, горный лев, так бы и съела. Почему ты мне его не представил?
— Потому, что нет в Париже американца с худшей репутацией, чем у него.
— Чепуха, на него определенно клевещут. Все это сплошные домыслы, происки толпы ревнивых мужей, чьи жены одним глазком посмотрели в его сторону. Да ведь этот молодой человек ни в чем не замешан, разве что возглавил кавалерийскую атаку и спас тонущих детей.
— Но факт остается фактом: его нигде не принимают; и не из-за одного конкретного случая, а из-за тысячи.
— Что за случаи?
— Самые разные. Пьянки, женщины, тюрьмы, скандалы, авария со смертельным исходом, лень, никчемное...
— Не верю ни единому слову, — заявила Джулия. — Боже мой, он чертовски привлекателен. Да ты и сам, беседуя с ним, явно думал о том же.
— Допустим, — неохотно признал он. — Как и у многих алкоголиков, у него есть определенный шарм. Предавался бы своим порокам втихую, так ведь нет. Стоит отнестись к нему по-человечески, ввести в общество, как он непременно выльет тарелку супа на спину хозяйки дома, полезет с поцелуями к прислуге и отключится в собачьей конуре. Но он зарвался. Насолил всем, доброхотов больше не осталось.
— Осталась я, — сказала Джулия.

Осталась Джулия, у которой было чуть больше достоинств, чем требовалось, — порой она даже огорчалась от своих преимуществ. За все, что дается сверх миловидной внешности, приходится платить: иначе говоря, те качества, что могли бы заменить красоту, становятся обременительными, когда ей сопутствуют. Одного лучистого взгляда карих глаз Джулии хватало с лихвой, но к нему добавлялся отблеск пытливого ума; безотказное чутье на любую нелепость заслоняло мягкий рельеф губ, а точеная фигурка выглядела бы еще прелестней в расслабленной и эффектной позе, но Джулия, выполняя строгие наказы отца, всегда держала спину.

Пару раз ей встречались идеальные молодые люди под стать ей самой, «дары приносящие», но те производили впечатление косных субъектов, не способных к дальнейшему развитию. Вместе с тем она заметила, что люди масштабные в начале своего пути угловаты и колючи, но по молодости лет отказывалась с этим считаться. Итак, напротив сидел этот высокомерный, самовлюбленный Фил Хоффман, но он обещал стать блестящим адвокатом, да к тому же не раздумывая последовал за ней в Париж. Фил был ничем не хуже других, разве что слишком много о себе мнил, будучи сыном шефа полиции.
— Сегодня вечером я уезжаю в Лондон, а в среду отплываю домой, — сказал он. — Ты же все лето проведешь в Европе, где
какой-нибудь ловелас, который через пару недель сменится другим, будет нашептывать тебе на ушко всякие пошлости.
— Вот когда ты ответишь за подобные шутки, тогда тебя можно будет воспринимать всерьез, — сказала Джулия. — Чтобы искупить свою вину, будь любезен, представь мне этого Рэгленда.
— Но у меня остаются какие-то три часа! — запротестовал он.
— Я дала тебе целых три дня в надежде, что ты возьмешь верный тон. Хотя бы из вежливости пригласи своего знакомого за наш столик на чашку кофе.

Когда Дик Рэгленд подсел к ним, у Джулии вырвался легкий удовлетворенный вздох. Этого молодого человека отличали прекрасные пропорции, ровный загар, светлые волосы, одухотворенное лицо. Говорил он негромко, но пылко, с легкими нотками бесшабашного, как могло показаться, отчаяния; под его взглядом Джулия ощущала себя красавицей. На протяжении получаса их фразы мило растворялись в ароматах фиалок, подснежников и незабудок, а ее интерес к нему возрастал с каждой минутой. Она даже обрадовалась, когда Фил сказал:
— Чуть не забыл: мне еще нужно получить свою английскую визу. Вопреки здравому смыслу придется оставить вас, двух неразумных голубков, наедине. Приезжайте к пяти на вокзал Сен-Лазар меня проводить, хорошо?

Он посмотрел на Джулию в надежде услышать: «Я с тобой». Она понимала, что ей незачем оставаться наедине с чужим человеком, но он, как оказалось, был способен ее рассмешить, а ей в последнее время нечасто доводилось смеяться вслух, поэтому она сказала:
— Я немного задержусь, здесь так приятно, по-весеннему свежо.
Когда Фил ушел, Дик Рэгленд предложил заказать, как он выразился, «финь-шампань».
— Я слышала, о вас идет дурная слава, — проговорилась она.
— Просто кошмар. Никто не желает появляться со мной на людях. Хотите, я приклею свои накладные усы?
— Как странно, — продолжила она. — Не вы ли сами отрубаете все концы? Знаете, прежде чем вас представить, Фил вынужден был меня предостеречь. И я могла бы отказаться.
— Но не отказались — почему?
— Потому, что меня привлекла ваша внешность, а репутация огорчила.
На лице его появилось отсутствующее выражение; Джулия поняла: эта фраза звучала так часто, что больше его не трогала.
— Впрочем, это не мое дело, — поспешно сказала она.

Джулия не сознавала того, что новый знакомый, оказавшись изгоем, лишь еще больше ее заинтриговал: не по причине своих разнузданных выходок — ей, весьма далекой от подобных вещей, разнузданные выходки представлялись некой абстракцией, — а по причине их результата, коим было полное одиночество. В ней проснулась первобытная тяга к выходцу
из другого племени, из других краев, где царят неведомые ей протяжении получаса их фразы законы, потому что он сулил кое-что неожиданное: он сулил ей приключение.
— Вот что я вам скажу, — невпопад начал он. — В день пятого июня, когда мне стукнет двадцать восемь, я решил завязать. Напиваться мне больше неинтересно. А я не из тех немногих, кто пьет с толком.
— Вы уверены, что сможете завязать?
— У меня слова не расходятся с делом. К тому же я возвращаюсь в Нью-Йорк и приступаю к работе.
— Сама удивляюсь, насколько я этому рада. — Высказывание получилось довольно рискованным, но Джулия не пошла на попятную.
— Еще «финь-шампань»? — предложил Дик. — Чтобы ваша радость не померкла.
— А до дня рождения будете продолжать в том же духе?
— Не исключено. День рождения встречу на борту «Олимпика», посреди океана.
— Я собираюсь плыть тем же рейсом! — воскликнула она.
— Значит, своими глазами увидите волшебное превращение. Могу выступить с этим номером в пассажирском концерте.

Официанты убирали со столов. Джулия знала, что ей пора, но не могла бросить его грустить в одиночестве под маской улыбки. У нее возникло материнское желание подбодрить его словом, укрепить в серьезном решении.
— Расскажите, почему вы начали спиваться. Вероятно, по какой-то неясной, даже вам неведомой причине?
— О нет, мне предельно ясно, с чего все началось.

Пока он рассказывал, еще один час растворился в воздухе. Семнадцатилетним пареньком он ушел на войну, а когда вернулся, жизнь принстонского первокурсника, примерившего черную академическую шапочку, показалась ему довольно пресной. Тогда он перевелся в Бостонский технологический университет, а оттуда уехал за рубеж и поступил в Школу изящных
искусств; тогда-то он и угодил в историю.
— Когда у меня завелись деньги, я обнаружил, что, пропустив пару стаканчиков, становлюсь более раскованным и вызываю у людей симпатию; это вскружило мне голову. Вскоре меня понесло, и я, желая нравиться всем подряд, уже не ограничивался парой стаканчиков. Напивался до беспамятства, рассорился, считай, со всеми друзьями, а потом связался с шальной компанией и сделался еще более раскованным. Но во мне заговорило какое-то высокомерие, и однажды возник вопрос: «А что я, собственно, делаю среди этого сброда?» Мне это припомнили. Когда такси, в котором я ехал, насмерть сбило человека, всю вину свалили на меня. Понятно, что дело было сфабриковано, однако же история попала в газеты, и я прослыл убийцей, хотя никакой моей вины суд не нашел. Вот уже пять лет за мной тянется такая слава, что мамаши бегут прятать своих дочерей, если видят меня в том же отеле.

Рядом нетерпеливо топтался официант, и Джулия посмотрела на часы:
— Боже, нам ведь в пять провожать Фила. Мы здесь просидели целый день.
Они поспешили на вокзал Сен-Лазар; Дик спросил:
— Можно будет увидеться с вами еще раз или лучше не надо?
Джулия выдержала его долгий взгляд. Его лицо, теплые щеки, прямая осанка ничем не напоминали о разгульных выходках.
— В обеденное время я всегда в хорошей форме, — словно больной, добавил он.
— А я и не переживаю, — засмеялась она. — Можете заехать за мной послезавтра и пригласить на обед.

На вокзале они взлетели вверх по лестнице, но увидели только хвост «Золотой стрелы», уносившейся в сторону Ла Манша. Джулию мучили угрызения совести: ведь это ради нее Фил проделал такой путь.

В тетушкиной квартире, где Джулия проживала в Париже, она решила искупить свою вину и взялась писать Филу письмо, но в ее мысли то и дело вторгался Дик Рэгленд. К утру впечатления от его привлекательности несколько померкли; Джулия собралась отправить ему записку о невозможности дальнейших встреч. Но ведь он ей доверился, причем она сама его к этому подтолкнула. В назначенный день она ждала его в половине первого.

У тетушки были гости; чтобы она ненароком не проболталась, Джулия скрыла от нее свои планы, хотя ей казалось странным идти на свидание с человеком, чье имя нельзя упоминать на людях. Дик опаздывал, и она сидела как на иголках в прихожей, слушая бессмысленный гомон, доносившийся из столовой. В час дня раздался звонок, и Джулия распахнула дверь.

На пороге стоял совершенно незнакомый мужчина. Его мертвенно-бледное лицо было выбрито кое-как, нахлобученная на голову мягкая шляпа смахивала на сплющенную лепешку, ворот сорочки темнел несвежестью, а галстук съехал куда-то вбок. Но когда Джулия узнала в нем Дика Рэгленда, ее поразило одно изменение, затмившее все остальные: выражение его лица. Лицо это превратилось в сплошную растянутую ухмылку: остекленевшие глаза норовили скрыться за тяжелыми веками, обмякшая верхняя губа открывала ряд зубов, а подбородок трясся, как бутафорский, из которого вытек парафин: эта физиономия и выражала, и внушала отвращение.

— Здрасьте, — промямлил он.
На миг она отшатнулась, но тут наступившая в столовой тишина, вызванная тишиной в прихожей, докатилась до порога, и Джулия буквально вытолкнула гостя на лестничную площадку, сама выскочила следом и захлопнула за собой дверь.
— Уф! — выдохнула она, еще не оправившись от потрясения.
— Сутки не был дома. Завис на вечеринке у...

С омерзением она развернула его за локоть и, спотыкаясь, повела вниз по лестнице, мимо жены консьержа, которая с любопытством уставилась на них из своей застекленной будки. Наконец они вышли на залитую солнцем рю Гинемер.

На фоне весеннего Люксембургского сада, зеленевшего на другой стороне улицы, Дик выглядел еще безобразнее. Джулии стало страшно, она в отчаянии озиралась в поисках такси, но машина, вывернувшая из-за угла рю Вожирар, не остановилась.
— Обедать куда пойдем? — выдавил он.
— Ты не в форме для обеда. Неужели непонятно? Тебе нужно добраться до дому и лечь спать.
— Я в порядке. Опохмелюсь — и буду как стеклышко.

«Да он архангел, горный лев»