Генри Дартнелл: «А может, я завтра умру...»

15 февраля в рамках вечеринок Selector Live в «Солянке» выступит британская группа Young Knives. Недавно эксцентричное постпанк-трио отказалось от контракта с рекорд-лейблом и записало в гараже с помощью самодельных инструментов альбом «Sick Octave» — едва ли не лучший за десять лет карьеры.

— У вас в начале альбома ребенок поет и считалки произносит — чей это?

— Мой. Он просто шатался по студии, пел что-то в микрофон, а я сделал несколько дублей и наложил их друг на друга. Мне показалось, что это очень близко к тому, как мы сами работаем.

— А у кого-то кроме тебя есть дети в группе?

— У двух человек из трех. Dad rock forever! Хотя нет, dad rock — это, наверное, Dire Straits, Брюс Спрингстин. Я бы сказал, что мы играем dad postpunk — папин постпанк, что бы это ни значило.

— Звучит очень оптимистично. А как дети вашу музыку воспринимают?

— Ну ты же знаешь, детям по фигу все это. Но они прекрасно изображают заинтересованность. Как и жены — когда тебе говорят, что ты написал что-то неплохое, ты удивляешься. Потому что обычно никто не восхищается, не повторяет, какой ты великий и единственный. Что само по себе и неплохо — ты не теряешь контроль над собой.

Мы использовали все, что могли найти на ферме по соседству.

— Как жены отнеслись к тому, что вы решили уйти от лейбла и записывать новый альбом самостоятельно?

— Они нас поддержали. Потому что это огромное давление — сперва тебе дают кучу денег, а потом хотят вернуть их обратно, желательно с прибылью. Великобритания — маленькая страна, тут очень сложно оставаться средней группой в финансовом плане. Ты должен приносить много денег.

— Правда?

— Ну да. Я был бы вынужден писать поп-песни. А может, я завтра умру — и что тогда, скажут, что этот чувак всю жизнь пытался попасть в чарты безуспешно? Лучше уж пусть скажут, что играл очень странную, но честную музыку. Предыдущий альбом мы записывали в Лос-Анджелесе за 60 000 фунтов — и что же? Все равно большинство песен были изначально записаны дома на микшере стоимостью в 1500 фунтов. Конечно, можно сказать, что в дорогих студиях микрофоны получше — но кого это сейчас на хрен волнует?

— Вы использовали синтезатор Octave One собственной сборки. Откуда ты знаешь, как конструировать синтезаторы?

— У нас в школе были уроки электроники, где я научился паять микросхемы. Вообще это не очень большой синтезатор — всего четыре ручки, клавиатуры нет. Два LFO, вибрато, питч. Сложный инструмент я, конечно, не смогу собрать. Просто иногда хочется добиться какого-то звука, и оказывается, что педаль для этого стоит три сотни фунтов. А на eBay ты можешь купить все компоненты и схему и сделать ее самостоятельно — и это обойдется всего лишь в двадцать.

— Вы использовали и другие самодельные инструменты при записи альбома…

— Да, перкуссию, например. Мы использовали все, что могли найти на ферме по соседству — стальные трубы, газовый баллон, из которого можно извлечь самые разные звуки, — его повсюду на пластинке слышно. Металлические листы, подвешенные к потолку. Нам хотелось добиться более индустриального звучания.

— А сами песни как записывались? Часто возникает ощущение, что это удачные куски какой-то совместной импровизации.

— С некоторыми песнями так и было. «Green Island Red Raw» появилась, когда мы репетировали, будучи сильно пьяными. Настолько, что барабанщик ронял палочки несколько раз во время записи. Но, в конечном счете, мы и хотели записать нечто сырое. Неинтересно было делать отшлифованную пластинку с песнями, попадающими в радиоформат.

Предыдущий альбом мы записывали в Лос-Анджелесе за 60 000 фунтов — и что же?

— Если бы я встретил вас на улице, я бы решил, что вы — выпускники физмата или занимаетесь другими точными науками.

— У нашего барабанщика есть степень — я, правда, не помню, чему он конкретно учился. Я заканчивал философский, мой брат (Томас Дартнелл — басист The Young Knives. — Ред.) — искусствовед. У нас довольно среднее образование. Извини, если разочаровал — ты, наверное, думал, что у нас магистратура по микробиологии за плечами. Мы очень давно играем вместе — сначала вообще непонятно было, что из всего этого выйдет. Мы не знали, что нужно делать, чтобы попасть в этот бизнес, — просто ждали. До того как нами хоть чуть-чуть заинтересовались, прошло шесть лет. Мы жили в фургоне, работали на каких-то временных работах. Изначально играли более мелодичную музыку, с фолковыми интонациями. Мне казалось, что мой голос не подходит для постпанка — слишком тихий, что ли. Но нас стали замечать, именно когда мы поняли, что можем вмочить, стали играть что-то более агрессивное.

— И о погоде. Я на днях прочитал, что некоторые районы Лондона затопило из-за сильных дождей. Как в Оксфорде дела?

— Дерьмово. Я живу на холме, тут еще ничего. Но некоторые дороги тоже подтопило. Город находится рядом с Темзой — она разлилась. Говорят, что это самая дождливая зима за всю историю метеонаблюдений — то есть лет за 250. На западе многие деревни пострадали от осадков. С другой стороны, в Австралии все, наоборот, выгорает от солнца.

— Где же найти спасение?

— Наверное, где-то ближе к России.