Ящик шампанского Луговому

Политолог Максим Шевченко в перерыве телепередачи задает вопрос оппонентам: «Какого вы вероисповедания?» Я отвечаю, что его вопрос некорректен, поскольку касается сферы интимного. «А что тут интимного? Почему вы не можете ответить? Это же очень просто, — удивляется он. — Вот я могу сказать о себе: я православный. Я не скрываю это. Почему вы не можете ответить?»

Лакан писал: кто задает вопросы, то и хозяин дискурса. Максим Шевченко это тоже наверняка знает. Потому что — если я отвечаю на его вопрос, допустим, что я атеист, он автоматически получает превосходство (в его понимании). То же символическое преимущество он получает и в случае, если бы я ответил, что «православный». Тогда он строго спросил бы: как же я могу, как православный… — поставив под вопрос мою веру, вещь еще более интимную. Максим Шевченко в любом случае оказывается в выигрыше. Уже самим фактом вопроса он как бы лишает меня легитимности, приобретая «право спроса» с меня, помещая меня в «мир Максима Шевченко» — и говоря от лица нормы. Это обычная ситуация: апеллируя к «это же так естественно» и «это нормально», на самом деле незаметно разрушают грань между «могу отвечать» и «должен отвечать».

Люди еще большей степени открытости часто даже не спрашивают, а утверждают, вот так, через запятую: «Вы же русский человек, православный человек?» — то есть тут уже двойной обгон, заведомый знак равенства между «русский» и «православный». Допустим, если отвечаешь, что русский, но не православный, это заранее лишает тебя легитимности: далее, как правило, следует реплика: «А кто тогда?..» Человек вовсе не хочет вас обидеть — но самим фактом вопроса так же незаметно размывается грань между «предполагается» и «есть».

Нам предлагают отказ от интимности — в пользу расширения сферы интимных отношений с государством.

Или вот во время пьяного разговора ты слышишь вопрос: «Андрей, ведь ты же в Бога веришь, да?» — то есть это даже не вопрос; это — чтобы найти общий язык и больший уровень доверительности.

Есть вещи и более безобидные. Например, на просьбу принести счет в кафе официант спрашивает: «Есть у вас наша карточка?» Когда я слышу его каждый день по нескольку раз — например, от продавщицы, я начинаю думать так: 1) к существу дела это не относится, мне это не нужно; 2) у меня таким образом отнимают время; 3) это является скрытым вовлечением меня в очередную аферу. Хотите приобрести нашу карточку?.. Для этого нужно купить товаров на 3 тысячи рублей, нет — так нет, тогда до свидания, спасибо за покупку, приходите еще, и так каждый день.

Во всех этих случаях единственным правильным ответом является молчание, отказ отвечать. Я имею это право и считаю это большим завоеванием Декабря (1991 года). Чтобы не быть при этом невежливым, я даже подумываю сделать майку с надписью «Извините, у меня нет вашей карточки».

Государство точно так же помещает тебя в «мир своих вопросов», как Максим Шевченко или безымянная официантка. Разница в том, что государству ты обязан отвечать. Государство еще, правда, не спрашивает о том, верую ли я, — но вот вопрос о двойном гражданстве оно, вероятно, уже сможет задать. Второе гражданство есть, конечно, вещь не настолько интимная — хотя и не совсем обычная. Вероятно, этот вопрос находится где-то на границе интимного. В современном мире, где гражданств может быть много, а история жизни и перемещений — длинной, этот вопрос — да, тоже вторжение в личную жизнь. И об этом в принципе никому не нужно знать — если я не нарушаю закон; я имею право жить многими жизнями, начинать их заново и т.д.

И понятно, что речь тут идет как раз о тех, кто не нарушает закон. Причем людей с двойным гражданством совсем немного, авторы законопроекта даже не скрывают, что принимают его по мотивам «украинских событий». Тут нет ничего нового и тайного — кроме того, что это переход на новый уровень отношений между человеком и государством. Нам предлагают отказ от интимности — в пользу расширения сферы интимных отношений с государством.

В «формулу Лугового» можно подставлять количество вымытой посуды, выученных стихов, Дварцов Кур Мяф.

«Очевидно, что наличие двойного гражданства снижает значимость российского гражданства и отношение к своему отечеству», — считает депутат Луговой, и нет оснований ему не верить в этом вопросе. Сама постановка вопроса уже делает меня виновным заранее, в принципе — даже если формально я отечеству верен. Но могу же, могу?.. Символические нормы (вроде «верности государству») получают, по сути, юридическую силу. Эта игра бескрайняя, как GTA; критерии верности и неверности бесконечны.

И тут еще одна веха. Сфера ограничений общественного, публичного исчерпана, кажется: запрещать уже нечего, все уже зарегулировано — все, что касается публичных высказываний, действий, поведения и количества подписчиков в Фейсбуке и Твиттере. Остается только сфера интимного — и к ней неизбежно начинают подступать. Не потому, что такие ужасные люди, а просто логика машины, механизма, который уже не может остановиться.

В этом смысле очень интересный текст Льва Симкина вышел в «Снобе». Я вот прочел его и думаю — а почему это смешно? Механизм-то какой? Что вызывает смех? Ну, сочетание бюрократического языка и чего-то абсурдного — автору привиделся фантастический сон, что надо «уведомлять» теперь о национальности. Но почему «фантастический»? Еще 30 лет назад это было обычным делом. Почему же тогда смешно? Потому что это допущение — по законам жанра — предполагает не только себя, но и целый ряд «чего-то подобного». В это прокрустово ложе, в эту «формулу Лугового» со словами «обязан уведомить» можно подставлять теперь любое: количество вымытой посуды, выученных стихов, Дварцов Кур Мяф, Фурия круче, Ерхо и Лабадай, дын-д-д-д-д-д-д-д-д-д — смысл будет тот же.

Не важно, что, не важно, о чем, — просто государство будет делать из тебя виновного, должного, сомневающегося в себе, а самое главное — чтобы ты понимал, что это еще не предел, что ничего невозможного больше нет.

Мало кто может дать определение «русского мира» — оно ускользает, и ни одно из прежних исторических деяний под него не подверстывается. Но вот эта история помогает наконец дать определение: теоретики «русского мира» могут поставить Луговому ящик шампанского. Это когда вообще кто угодно будет спрашивать у тебя: православный ли, русский ли, веруешь ли, есть ли карточка — и ты не будешь иметь право не ответить.