Художники будут работать всю ночь

28 июня первой выставкой под названием Casus Pacis в рамках параллельной программы «Манифесты» открывается Музей уличного искусства в Санкт-Петербурге. Сейчас экспозиция в активной фазе формирования. Художники из России и Украины, приглашенные ее создавать, объединены общей темой войны и мира. Серые стены бывшего цеха, кровати из «Икеи», перегородки из полиэтилена, большая кухня — целое стрит-арт-сообщество собрано тут под одной крышей.

Музей первым инициировал масштабное собирание имен российского стрит-арта, тем самым установив курс на его активное включение в индустрию современного искусства. Почти сформирован и своеобразный «иконостас»: работы Паши 183, Тимы Ради, Кирилла Кто и других. Музей поставил целью собрать в своих стенах все лучшие образцы этой активно развивающейся практики.

История интересна тем, что Музей уличного искусства находится на территории действующего Завода слоистых пластиков, а непосредственным инвестором является председатель совета директоров этого предприятия, согласно информации с сайта музея, «получивший завод к концу смутных лет». Однако собственник решил не превращать завод в элитное жилье и не строить торгово-развлекательный комплекс, а отдать часть помещений под современный музей. Стрит-артом он, впрочем, никогда не увлекался.

Формирование экспозиции на данный момент замедляет отсутствие необходимых художникам загрунтованных стен. Завод наполнен рабочими — мигрантами и не очень. Стены грунтуют именно они, а техники для подъема на высоту мало, что удлиняет время ожидания художника. Помимо этого завод наполнен волонтерами, которые работают в большинстве своем бесплатно и безымянно — за одну только идею. Вход на выставку, кстати, будет платный. Также на заводе замечена золотая молодежь в дорогих деловых костюмах.

16 июня вечером на территорию завода приехала группа Gandhi. У них было всего два свободных дня, чтобы сделать собственную фреску в рамках проекта Casus Pacis. Изначально эскиз их работы — а именно шестиметровая, беременная солдатом женщина с коктейлем Молотова в руках — вызвал некоторые разногласия в руководстве музея: стоит ли включать такое в экспозицию, а потом и в основную коллекцию? Работа также не получила отклика среди других художников.

На входе группу встретил охранник, оказавшийся слишком разговорчивым. Он долго выяснял, какие учебные заведения окончили эти люди, которые, по его мнению, были так не похожи на стрит-артистов и вообще на художников. Также его интересовало, замужем ли женская часть коллектива, ведь, по его словам, если девушке везет с карьерой, то личная жизнь у нее обязательно не сложится. Из рассказов группы стало понятно, что женская часть постоянно слышит совершенно удивительные высказывания в свой адрес: например, «женщина-художник — горе в семье» или «женщины не могут рисовать агрессивные рисунки, а если такое происходит, значит, мужчинам стоит задуматься, значит, в этом мире что-то не так».

Из-за белых ночей группе пришлось ждать допоздна, чтобы наконец можно было начать работу и спроецировать эскиз на стену. Им помогали представитель музея и один волонтер, который, по его словам, зашел лишь на пару часов посмотреть, что тут происходит, и сразу же был задействован в грунтовке стен, а также очень расстроился из-за того, что уже второй час ночи, а домой его не отпускают.

Несколько рабочих между делом подошли к волонтеру и спросили про женскую часть группы: «Это ваши женщины? С ними можно говорить?» Он разрешил, но только культурно. Своей возможностью они не воспользовались.

Группа Gandhi работала до самого рассвета, эксплуатируя себя ради символического капитала. Ранним утром, закончив работу, они добрались до общежития, и, стараясь не разбудить других спящих художников, мгновенно заснули. Они даже проигнорировали тот факт, что тут же пошел дождь — прямо на их еще не высохшую работу.

Проснуться им пришлось достаточно рано, ибо другие художники встали на рассвете, чтобы поехать в Кронштадт, на другую музейную площадку, где планировалось организовать дополнительный блок выставки, посвященный Первой мировой войне и революции.

Однако ранний подъем себя не оправдал — несмотря на все обещания, материалы пришлось ждать еще достаточно долго, так как они не были вовремя закуплены, а единственный работающий волонтер тоже хотел выспаться с утра. Когда наконец все появилось, снова возникла задержка — на этот раз с подъемником, который рабочие задействовали для грунтовки стен. Когда их смена была закончена, они отказались дожидаться художников, готовых работать до полуобморочного состояния, и стали требовать расписку, перекладывающую всю ответственность за технику на одного из представителей музея. Он возмутился: «С ними невозможно работать — они постоянно требуют расписки и ровно в срок уходят на отдых».

Часть рабочих столпилась около подъемника, где работала группа. Волонтер-помощник спросил их: «Ну как вам современное искусство?» — на что респонденты задумались и сказали, что, как и в остальных случаях, им ничего непонятно. После волонтер сочувственно посмотрел на окончательно продрогших, но упорно рисующих художников и спросил: «Вам хоть за это платят?». Художники растерянно пожали плечами.

Попытка группы уйти на небольшой перерыв, оставив технику, чтобы поесть и согреться, была встречена с удивлением: ведь другие тоже ждали подъемник, так что уходить на ужин было странным поступком. Кстати, художников кормили, правда, одного бутерброда с салатом на обед людям, которые наравне с рабочими совершают физические и прочие героические усилия на таком холоде, было, мягко скажем, недостаточно. К слову, другие художники были замечены бегающими в супермаркет за макаронами; после этого они жадно их ели, чтобы перед сном восполнить недостаток калорий за трудовой день.

Закончив работу в рекордные сроки, художники долго не могли уйти с территории завода, так как ждали представителя музея, чтобы он поставил им подпись на пропусках. Нашли не сразу. Он участливо улыбнулся, расписался, сказал «спасибо» и был таков. Так художественные работники разошлись по домам. Смеркалось.

В этой истории парадоксальны множественные пересечения линий взаимоотношений. Здесь художник, мнящий себя творцом и гением, по факту оказывается обслуживающим персоналом большой институции. Он фактически становится тем самым рабочим, на которого иногда сам смотрит свысока. Он так же работает за еду и коллективное жилье, за нечто эфемерное вроде имени и мифической славы, однако, в отличие от рабочего, совершенно не знает своих прав. Квалифицированного рабочего сейчас найти сложно, а вот художников гораздо больше, чем институций, готовых их принять. Ненормированный рабочий график и отсутствие установленных норм оплаты и условий труда лишь больше закрепощают художников, которые в большинстве своем неизвестны и очень хотят это исправить, хватаясь, как за спасательный круг, за все, что попадается им на пути, соглашаясь на любые условия ради возможности быть выставленными.

С другой стороны, сама институция, Музей уличного искусства, стремительно пытается стать тем гигантом, который способен поглотить живую субкультуру стрит-арта, музеефицировать ее и принять на вечное хранение под свое надежное крыло. Всех в одну большую могилу. Так почему бы стрит-арт-сообществу не разомкнуть свои границы, осознав происходящее, и не вспомнить о том, что их искусство изначально принадлежало улице и не боялось ничего — и уж тем более течения времени?