Юрий Квятковский: «Хочется сделать качественный театральный entertainment»

На будущих выходных столичный Центр имени Мейерхольда покажет, пожалуй, самую ожидаемую премьеру конца сезона — «Норманск» по повести братьев Стругацких: соавтором идеи проекта значится Арсений Жиляев, обещано, что действие будет разворачиваться одновременно на пяти этажах ЦИМа, а зрители смогут самостоятельно выбирать маршрут следования по карте спектакля. Накануне премьеры на вопросы Дмитрия Ренанского ответил режиссер «Норманска», один из главных героев нового российского театра Юрий Квятковский.

— Со времен выхода самого известного на сегодняшний момент вашего спектакля, «Копов в огне», — «хип-хоперы», поставленной выпускником и преподавателем Школы-студии МХАТ, — за вами закрепилось реноме художника, наводящего мосты между обычно не пересекающимися в отечественном культурном пространстве мирами. Ваша ближайшая премьера эту репутацию борца с герметичностью русского театра как будто только подтверждает.

— До «Копов в огне» был еще «Хрустальный мир» — музыку к этому спектаклю по рассказу Виктора Пелевина написал Рома Литвинов, на тот момент еще не выпустивший альбом «Downshifting» и не воспетый журналом «Афиша». Я сначала интуитивно, а потом вполне осознанно двигался к тому, чтобы сотрудничать с людьми, не имевшими театрального опыта. Более того, когда мы выпускали тот же «Хрустальный мир», нам казалось, что театр — самое слабое звено всего проекта. Театр был лишь территорией, на которой можно сделать что-то синтетическое, пограничное.

— Диффузия культур — вообще излюбленная ваша стратегия: «Хрустальный мир» с саундтреком Муджуса вы выпускали не где-нибудь, а в Школе-студии МХАТ. Уже в этом сезоне вы привели туда же Максима Диденко, тихой сапой протащившего в святая святых театрального академизма традицию physical theatre, а еще раньше освоили со студентами технику театрального вербатима. Последовательно разрушая барьеры, столь привычно регламентирующие правила жизни отечественной театральной сцены, проводите ли вы границы в собственной творческой биографии между, скажем, работой в Школе-студии, сотрудничеством с Le Cirque De Charles La Tannes и сольной режиссерской карьерой?

— Раньше эти границы были вполне очевидны: Школа-студия МХАТ — это одно, Le Cirque De Charles La Tannes — совершенно другое. Я стал преподавать сразу после выпуска из Школы-студии, и это как-то очень серьезно структурировало меня, держало на плаву, не давая раздербаниться: приходилось постоянно доказывать, что ты в принципе можешь этим заниматься, а сейчас преподавание стало неотъемлемой частью жизни. Что же до сотрудничества с репертуарными стационарами, то это вопрос встраивания в существующий контекст, своего рода игра в миссионерство: ты приходишь в определенное пространство и пытаешься раскачать его, проверить на предмет заряженности энергией и смыслом — и почти всегда это ближе по смыслам к тому, что я делаю в Школе-студии МХАТ. «Норманск» же в куда большей степени связан для меня с тем, чем мы занимаемся с «шарлатанами».

Любой текст Стругацких с точки зрения структуры — это идеальный материал для спектакля-«бродилки».

— Нынешний сезон для вас в каком-то смысле этапный: прошлогодняя премьера, «Кукольный дом» в питерском «Приюте комедианта», была номинирована на «Золотую маску» и показана в Москве, сейчас репетируете «Норманск», позиционируемый ЦИМом как главная козырная карта его репертуара. Вам вообще свойственно рефлексировать о собственной эволюции, о том, куда и откуда вы движетесь?

— Для меня сегодня существует, с одной стороны, мой индивидуальный режиссерский путь, а с другой — путь моей команды, которая трансформируется, теряя одних участников и обретая новых. Хочется чувствовать, что ты не потерял команду, нужно развивать ее, а как именно развиваться — не слишком-то и понятно: мы занимаемся синтезом, но если оглянуться назад, то может показаться, что мы уже соединили со всем все, что только можно было соединить. В этом смысле «Норманск» для нас — важнейшая работа: опыт поиска новых границ для Le Cirque De Charles La Tannes, попытка привести в театр людей, занимающихся психологией, ролевыми играми, акционизмом, попытка вырастить что-то из варева встреч и идей, заодно попытавшись понять, что такое интерактивный театр...

— Кстати, об интерактивном театре: за какой-то месяц с небольшим Филипп Григорьян показал в Театре наций «Шекспир. Лабиринт», Семен Александровский выпустил «Радио Таганку» — и вот теперь вы с «Норманском». С чем, на ваш взгляд, связан тот бум спектаклей-квестов, спектаклей-экскурсий, который переживает сегодня молодая российская режиссура?

— Этот бум можно было предсказать, он был ожидаем: художница Галя Солодовникова училась в Лондоне как раз в те годы, когда пионеры жанра, британская театральная группа Punchdrunk, стали экспериментировать в этом направлении, создавая первые спектакли-«бродилки». Сейчас они действительно растут как грибы после дождя — вопрос был только в том, кто первый в России сделает шаг в этом направлении. Арт-директор ЦИМа Елена Ковальская, придумавшая проект резиденции Blackbox, в рамках которой мы выпускаем «Норманск», мечтала о создании новой конвенции между театром и зрителем. Я бы не сказал, что у нас получилось как-то радикально изменить привычные правила игры: вот когда драматург Андрей Стадников на одной из сессий Школы театрального лидера выступил с идеей создания театра самоубийц — это была радикально новая конвенция, мы же в результате продолжаем существовать во вполне традиционных рамках. Задачу «Норманска» мы сформулировали иначе: нам хочется сделать качественный театральный entertainment — страшно дефицитный в России продукт.

— Зачем вам при этом понадобилась повесть братьев Стругацких?

— «Гадкие лебеди» возникли в тот момент, когда мы определились с целью проекта: любой текст Стругацких с точки зрения структуры — это идеальный материал для спектакля-«бродилки». Помню, что раньше сама идея взяться за инсценировку произведений Стругацких казалась мне чудовищной безвкусицей; оказалось, что вопрос лишь в адекватном формате театрального воплощения их текстов.

— Судя по списку лиц, причастных к созданию спектакля, «Норманск» выглядит сложносочиненным монструозным проектом, который придумывает целая ватага соавторов — архитектор, транзактный аналитик, автор ролевых игр, пять сценографов и еще бог знает кто. Не боитесь, что ситуация коллективного творчества размоет ваше авторство как режиссера проекта?

— Не хочу сказать «к сожалению», но «Норманск» при всей своей возможной внешней экстравагантности постепенно превращается в достаточно традиционный театральный проект, преследующий вполне конкретные цели: посмотрев «The Drowned Man», последний спектакль Punchdrunk, мы поняли, что хотим поэкспериментировать с чистым жанром. В этом плане меня очень поддержал разговор с Ваней Вырыпаевым, который для себя сформулировал, что в современном театре может быть два пути: либо это исповедь, «терки с Богом», либо поиск в области жанра — а это как раз то, чем у нас совершенно не умеют заниматься. Причем не только в театре: взять хотя бы феномен популярности фильма «Горько», основанный как раз на том, что в кои-то веки в России получилось снять качественное жанровое кино.