Потеря невосполнима

Публикуем фрагменты интервью выдающегося социолога, культуролога, переводчика Бориса Дубина, скончавшегося 20 августа

Публикуем фрагменты интервью выдающегося социолога, культуролога, переводчика Бориса Дубина, скончавшегося 20 августа...

Не стало социолога, культуролога, ученого, переводчика, поэта Бориса Дубина

20 августа в Москве в возрасте 67 лет умер Борис Владимирович Дубин — ведущий российский социолог, исследователь феномена интеллигенции, один из важнейших сотрудников «Левада-центра», соавтор знаменитого исследования «Советский простой человек» — и не менее важных исследований элиты и интеллектуальной среды России ХХIвека.

А также: переводчик с французского, испанского, английского, польского, переводчик поэзии и эссеистики от Аполлинера до Ханны Арендт. А в юности — поэт круга СМОГа.

…Он глубоко думал. Он тихо говорил. Был антиконъюнктурен. Его интервью «Новой газете» точны и сегодня. Дубин-философ ставил диагнозы трансформации российского образованного сословия — и в них проступали те «новые смыслы», которых ждал Дубин-ученый.

Вот фрагменты этих интервью.

Советское массовое общество… По нему большим катком проехали, измельчив до довольно единородных частиц. И сделав тем проницаемым для любого типа сообщений. Как песок: он отлично пропускает любую жидкость.

Как в 1917 году большевикам надо было взять мосты, вокзалы, телеграф — так позже им было важно взять массовые институты, через которые общество воспроизводится. А это были производство, армия. Школа.

Два поколения прошли через единообразную школу и армию.

А в 1960–1970-х возникла ситуация относительного благополучия. Был краткий просвет. Возникли идеи какого-то разномыслия, какой-то культуры, какого-то стиля (хоть на уровне «дом надо обставить, а не просто чтоб лампочка с потолка свисала»). Стало можно чуть-чуть выбирать (кстати, появилась и единственная альтернатива в образовании — спецшколы). Выделились какие-то группы, даже со своими интересами.

Интеллигенция снова вдруг оказалась неоднородна: одни почвенники, другие неорелигиозники, третьи либералы-просвещенцы.

Тогда жесткая система не выдержала своей чуть возросшей сложности.

И повалилась.

Как только «массовое общество нового типа» было построено, оно стало разваливаться. Вообще-то говоря, это отличительное свойство простых систем. А советское общество было простой системой.

И в конце века обнаружилось: существующее образованное сообщество привыкло противостоять власти. Или отгораживаться от нее. Но работать в публичном поле, с полноправными соперниками и партнерами мы не умеем.

У нас элиты либо просто предельно оторваны от масс, либо еще и предельно приближены к власти. И тем дополнительно оторваны от масс.

И гибкая сеть «горизонтальных связей» разнородных общественных групп — корректирующая сеть, страховочная сеть — она тоже не воссоздана.

Мы во многом остаемся простой системой и до сих пор. <…>

Ситуация эпохи гласности… конечно — она была счастливейшей эпохой для пишущих и читающих. Но совершенно ненормальной она была!

Она вывела на поверхность готовые тексты. Готовые смыслы. 1920–1930-х годов. В лучшем случае — 1960-х.

Не мы их продуцировали. Предполагалось, что следует только донести их до народа. Главное было — поднять и донести!

Но ведь не было новых точек зрения: на интеллигенцию, на народ, на прошлое, на будущее, на Восток, на Запад. Все эти понятия радикально изменили свое содержание с 1920-х годов. А «Бердяевых» и «Федотовых», рефлексирующих новый опыт, — не слышно. <…>

XX век завершился… Для русской культуры и русского сознания он, конечно, не освоен. Не освоена Вторая мировая война. <…> Память по-прежнему — монументально-героическая. И то же самое с лагерями. И то же с национальной политикой. И то же — с национальным характером. И так далее. Тут работы — на много-много поколений вперед.

Я думаю, что она только начинается. Выйдет из этого что-нибудь или нет — не знаю. Родится ли какая-то новая культурология? Не знаю. То, что внедрено нынче в учебные программы вузов, — ни по составу преподавателей, ни по программам своим задачам не соответствует. И чем дальше — тем хуже.

А после определенного уровня падения можно будет преподавать исключительно российский материал, ссылаясь то ли на русскую ментальность, то ли на русскую духовность, то ли на русскую генетику — шут их знает…

И я не вижу группы сильных умов, которые бы сейчас могли бы — или хотя бы претендовали на это! — вырабатывать новое зрение.

Героизм, конечно, — очень важное состояние. Но не подхваченный структурами общества, системой нематериальных вознаграждений и перевода того, что вчера было героизмом, в статус новых норм — он вырождается в самоубийство, в самопожертвование, в истерический выплеск…

Думаю, образованное сообщество и большое общество поражены довольно сильно. И поражены в тех именно частях, которые ответственны за воспроизводство ценностей. Озарения, прорывы, воспоминания, готовность что-то отстоять не переходят в устойчивое состояние. В те формы, которые будут существовать дольше, чем их носитель. Никто больше не хочет становиться… донором своего создания, что ли. Ведь это жертвенная вещь.

Нет сейчас ни у кого таких систем ценностей, тех ориентиров, которые больше временных трудностей.

Ницше, который столько ценностей сокрушал, говорил, что если есть чем жить — то, в общем, научишься и как.

…О прокладывании новых горизонтов, новых смыслов. Увы, среди них очень много неприятных. Придется копаться в неприятных вещах. В том числе — неприятных самим себе. Делать достаточно драматичные открытия в «коллективном самом себе», в «индивидуальном самом себе». И понятно нежелание это делать. Понятны механизмы вытеснения — психологические, социальные… Но ничего не поделаешь. Придется многое расковыривать.

Я думаю… по массовой интеллигенции «шок» 1992–1993 годов ударил сильней, чем по другим слоям. И даже не из-за того, что лишений было больше.

Жесткое время столкнулось с «легендой интеллигенции», с ее завышенными представлениями о своей роли в обществе, о своих возможностях, влиянии на власть, о своем мобилизационном потенциале.

И оказалось: потенциал скромней, чем в легенде интеллигенции значилось. Открылись вещи, которые больно и неприятно проговаривать: проще от них уйти.

Идеи конца 1980-х и начала 1990-х: нужно создать, можно создать и мы вот-вот создадим альтернативную систему образования.

…Кипели разговоры о радикальной реформе высшей школы. А выяснилось: система может трансформироваться, не меняясь. Может увеличить нагрузку на всех преподавателей без изменения их состава. Может изготовить и провести через ВАК массу новой учебной литературы, уровень которой ниже всякого разумения.

…И оказалось: несмотря на скудеющие библиотеки и прочее, можно заставить население все больше и больше платить именно за тот уровень, какой есть. Не за возможность выбора. Не за качество. А просто за то, что это есть.

…По опросам Левада-центра, подавляющее большинство студентов РФ не используют те возможности дополнительного образования, которые все же есть. Правда, 60% говорят, что у них таких возможностей не было. Но среди тех, у кого были, — воспользовалась ими лишь треть.

По другому нашему опросу — у 40% подростков-реципиентов была возможность учиться в гимназиях, лицеях, спецшколах. Воспользовались — 6%.

За нашим социумом не стоит идея жизни как роста, как увеличения собственного потенциала и потенциала окружающих. У нас не проповедана идея качества. Идея совершенствования.

Я бы так сформулировал для себя ноу-хау развитых обществ: видимо, в них система представлений, которая формирует человека, его представления о себе и о другом, формирует общество (по крайней мере, его ведущие группы), держится на трех «с». Это — самостоятельность, состязательность и солидарность.

Без самостоятельности в мире рабов и хозяев не может быть современного общества. Дух состязательности, альтернативы, выбора: без него нет динамики. И, наконец, солидарность: для человека современного общества солидарность не отменяет состязательности. Солидарность в устойчивых формах, воспроизводимых от года к году, от поколения к поколению.

А Россия все-таки — очень атомизированное общество… В нем есть несколько серьезных ограничителей. В том числе — чрезвычайная бедность населения. Не только деньгами, но и доверием, поддержкой усилий, позитивным расчетом на другого, желанием сделать лучше, чем было вчера и сегодня.

Наша проблема не в креативных способностях: они есть. А в организованности усилий, в поддержании их. В механизмах самовзращивания — как черты целого слоя, а не людей или семей.

У очень большой части этой группы была нетипичная обстановка в семье: родители читали детям, дети читали родителям, обсуждали прочитанное. Так росло качество общения этих мальчиков и девочек в школе, падала конфликтность в отношениях со сверстниками, с преподавателями. А социабельность — готовность к положительному контакту через общение — положительно влияет на общие установки. На качество учебы. На ее результаты.

Таким образом: идея самовзращивания в России связана с образовательным цензом родителей, с особым коммуникативным климатом в семье, с наличием некоторых денег и готовностью тратить их на образование детей, на приобретение хороших, долгодействующих книг… Все это — социальные умения и культурные капиталы.

Но доля этих семей невелика. 6% по стране в целом. И 4% молодежи.

…Надо быть очень внимательным к молодым университариям. К тем, кто окончил магистратуру и начинает преподавать. Это важный слой, в него надо вкладываться, его надо долго и нескаредно кредитовать: он создает сегодняшних учащихся — завтрашних работников. Но тут надо хотя бы понимать связь и иметь готовность работать на будущее. А это для нынешней России не характерно.

…Еще: у нас утрачена практика проговаривания серьезных вещей. Или скомпрометирована сама практика говорить всерьез.

И явный дефицит площадок, на которых это можно обсуждать. И явный дефицит языков, на которых это можно обсуждать, а не драть глотку, перекрикивая друг друга, как на ток-шоу. Но общий итог: обсуждаются серьезные проблемы общества плохо.