В бомбоубежищах — уже не протолкнуться

Репортаж спецкора «Новой» из украинского Донецка, по которому артобстрел ведется каждый день

Репортаж спецкора «Новой» из украинского Донецка, по которому артобстрел ведется каждый день

Сначала мы слышали только далекие разрывы. Доносились они с юга, один за одним — с интервалом в секунду-полторы. Но теперь мы слышали разрывы все ближе и ближе, гремело в самом центре. Мы отошли от гостиницы совсем недалеко, и портье махал нам руками, выскочив на крыльцо: быстро назад. Несколько человек бежали по тротуару в сторону набережной. Британский журналист кричал по-русски таксисту, что надо поехать и посмотреть, куда падают снаряды. «Да иди ты на…! Сам езжай», — говорил таксист. Все, кто был поблизости, забегали внутрь отеля. «Тысяча плачу!» — «Ты придурок! У меня только одна жопа, больше не будет!» Громыхнуло совсем рядом, метрах в пятистах. Портье успокаивал кого-то внутри, что задеть гостиницу не должно, потому что по соседству с отелем нет никаких локаций ДНР, которые могли бы обстреливать военные. В холл прибежали еще люди, Где-то дальше, над Артёма, поднимался столб пыли.

Мы выждали некоторое время, после того как затихли последние взрывы, и когда водитель согласился, выехали в центр. Центральные улицы были совсем пусты. Несколько человек, оказавшихся на Артёма, прятались за колоннадой драмтеатра. Больше в центре никого не было. Донецк обезлюдел еще несколько недель назад. Те же, кто остался, выходят из домов только за продуктами — в городе продолжают работать несколько магазинов. При этом центр города считался в плане артобстрелов наиболее безопасным районом. Сюда почти ничего не долетало. Был лишь один случай в начале августа, когда снаряд угодил в жилой сектор на улице Панфилова — рядом со зданием СБУ, контролируемым людьми Стрелкова-Гиркина. Но сегодня снаряды накрыли сразу несколько кварталов исторического центра. Проезжая, видим, как досталось учебному корпусу Донецкого политеха — выбиты окна, уничтожена аудитория. Через дорогу — разрушенная стена офиса местной аптечной сети. На уровне 20–23-го этажей вылетели стекла в высотке «Грин-Плаза». Но самые серьезные разрушения — на улице 25-летия РККА. Вся она усыпана осколками из стекла, камня, порубленными ветками. Под подошвами хрустят куски шифера, слетевшего с крыш. У отделения банка ВТБ на одной петле пошатывается дверь. В молчаливом оцепенении люди разглядывают повреждения, кто-то несет домашний веник и начинает мести тротуар. Гудит автомобильная сигнализация. В стене пятого дома — пробитая снарядом дыра. А под домом накрытое одеялом в цветочек тело мужчины. Женщине с порезанными ногами помогают дойти до машины, парень, прислонившись к дереву, прикладывает кусок уже красной тряпки к голове. Кто-то в порванных брюках прихрамывает, собирая разлетевшиеся бумаги.

— То по прокуратуре целились, — объясняет жильцам дворник.

— А шо там, в прокуратуре?

— Ну сидят там эти дээнэры.

— Так это триста метров отсюда!

— Пацанье стреляет из аэропорта, шо вы от них хотите? Пацанье это, не армия.

— А это армия? Прячутся в городе среди приличных людей!

— Марина! Ну я тебя прошу, а…

— А шо Марина? Три стеклопакета выбило, а ты — Марина!

— Ну тут еще рядом общежитие у них, тоже не пострадало.

— Ну ты ж смотри, — сказала Марина и хлопнула себя по ноге.

В подъезде, куда ударил снаряд, с вениками суетятся женщины. На каждом этаже — аккуратные кучки из стекла и осколков. Хозяин квартиры с пробитой стеной Дмитрий, мужчина лет пятидесяти, ходит по комнатам, собирая куски мебели. Туда-сюда мельтешат фотографы, пихают друг друга, выбирая лучший ракурс для кадра с зияющей дырой в стене или воткнувшимся в диван осколком с кулак. Кто-то принес стремянку и снимает вид сверху. Самого владельца, кажется, вообще не замечают. Да и сам Дмитрий, будто оглушенный, лавирует между репортерами с совком. Я спросил его, все ли целы, нужна ли помощь.

— Помощь? А вы из России? — сказал Дмитрий, перестав бегать. — Хочу выразить вам огромную благодарность!

— За что?

— А вы посмотрите на квартиру, — сказал Дмитрий дрожащим голосом. — Я все откладывал большой ремонт, так теперь уже не отвертеться благодаря вам.

— Благодаря кому?

— Благодаря кому по нам стреляют! — закричал мужчина. — Зачем ваши пришли сюда с этой войной? Я тридцать лет работал конструктором, у нас с женой двое взрослых детей, нам ничего ни от кого не нужно. Пусть нас все оставят в покое!

— Мне очень жаль.

— Всем жаль, а что толку. Извините, мне надо убирать дальше.

Во дворе дома скопилась уже толпа зевак. Посмотреть на разрушения люди приезжали даже на машинах. Никто уже не подметал. Многие давали интервью. Туда-сюда по улице ходили несколько вооруженных дээнэровцев.

— За что нам такая участь? — кричала женщина на камеру LifeNews. — Не человеки они там, фашисты! Истребляют наши безоружные семьи, стариков и детей, за что, скажите?!

— Пусть будут прокляты их дети и внуки! — вмешалась в интервью женщина помоложе.

— Пусть стреляют и дальше, а мы будем стоять! Это наша земля, умираем за правду!

— Хотели бы вы передать что-то президенту Порошенко? — спросил зевак репортер.

— Убийца собственного народа! Сколько вам заплатили ваши заокеанские хозяева за этот геноцид?!

— Спасибо. Нормально, — сказал репортер. — Теперь: что вы думаете об ополчении? Помогают ли вам?

— Да они спасители! А что происходит с городами, куда приходят каратели? Они дотла выжигают эти города, мужчин угоняют в тюрьмы, младенцев вешают…

К вечеру после дневных артобстрелов в бомбоубежищах Донецка — уже не протолкнуться. С водой и пакетами люди идут прятаться в холодные подвалы. Идут с детьми и собаками. С подушками и своими одеялами, в свитерах и шапках. Но ночами бомбежки случаются очень редко. И по утрам люди снова разбредаются по квартирам. Остаются внизу, как правило, пожилые женщины и некоторые семьи с маленькими детьми.

Всего в Донецке сейчас оборудовано около 20 убежищ. И большая часть из них — неглубокие (около метра) одноуровневые бункеры, построенные еще в советский период посреди жилых кварталов. Это и есть так называемые гражданские убежища.

Гражданское бомбоубежище на Трамвайной разделено на несколько небольших помещений. Свет есть только в одной из комнат — от удлинителя горит лампочка и заряжается чей-то телефон. Сыро. Под лампочкой полукругом сидят несколько женщин с детьми.

Поначалу нас принимают с сомнением. К входу в бомбоубежище мы пробирались с включенными на телефонах фонариками. Кто-то из дежуривших у входа закричал: «Наводчики!» Дальше в окружившей нас через секунду толпе состоялся небольшой допрос.

— Зачем фонариком светили?

— Посылали сигнал для самолетов карателей?

— Да не спрашивай, завесь сразу в хлебало!

Но настроения меняются, когда в толпе узнают в нас российских журналистов.

— Братаны, не обессудьте, — говорит старший по убежищу Максим, крупный парень лет тридцати. — Сами понимаете, кругом правосеки шныряют…

— Никогда бы не подумала, что прятаться будем, что война приключится.

— Скажите, когда перестанут бомбить? За что они нас?

— Мы проголосовали, баба Валь. Мстят нам, суки, — сказал Максим.

— По телевизору тоже говорят, что за референдум. Но мы же не войны хотели! Нам говорили, будем жить — сами себе хозяева, пенсию поднимут, детям — стипендии, мы и голосовали!

— Они ненавидят русских, баб Валь, ты пойми! Не хотят укры нам жизни, Америка их подначивает!

— Да как же так, мы же одно целое всегда были…

— Мы и сейчас одно, — сказал в полутьме парень лет двадцати. — Мы все украинцы.

— Слышь, ты, закрой рот. Какой ты украинец? — сказал Максим.

— По конституции мы все одинаковые…

— Я конституцию твою затолкаю сейчас тебе в…

— Не шумите, мальчики, голова болит, — сказала баба Валя. — Напишите, что сил нет, бояться уже устали. Идем с внучкой гулять, вдруг дверь в подъезде хлопнет, внучка хватает меня за руку и говорит: «Побежим прятаться, бабушка!»

— Да бесполезно тут прятаться, — сказал Максим. — Прямое попадание, и всем конец.

На бомбоубежище дээнэровцев в районе набережной Кальмиуса набредаем случайно уже перед самым началом комендантского часа. В центре снова слышны разрывы снарядов. На Трамвайную решаем не возвращаться. Прятаться идем за стену высотки. Но на въезде в подземный паркинг по соседству с ней нас встречают несколько автоматчиков. Приказывают поднять руки. Обыскивают. «Вам здесь нельзя находиться, — говорит один из боевиков. — Объект военного значения». Где-то из глубины огромного пустующего паркинга играет музыка. От одного из караульных немного тянет алкоголем. Спрашиваем, как скорее дойти до гостиницы.

— Заяц, ты местный, объясни, — говорит без акцента дээнэровец с автоматом.

— Да чё, три месяца, и уже местный? — хохочет выпивший Заяц.

Больше всего достается западным и южным районам Донецка. Петровский, Куйбышевский, Кировский и Буденовский районы — наиболее обстреливаемые в эти дни. Болванки от «Градов» торчат из асфальта на въезде в город со стороны Мариуполя. Чем ближе к блокпосту ДНР «Широкий», тем больше вокруг воронок.

Полевой командир боевиков с позывным «Кот» везет нас на блокпост в своих старых «Жигулях». На заднем сиденье и под ногами — острые металлические осколки. Раньше Кот работал дальнобойщиком, живет в Донецке, в ополчение записался после первого крупного боя в городе — за аэропорт. От случайных пуль, говорит нам Кот, тогда пострадало несколько его друзей. «Когда они начали бить по городу, я понял, что война придет ко всем, не сегодня — так завтра. Не бандеры, так американцы! Это они объявили нам войну». Спрашиваем, как часто блокпост оказывается под огнем.

— Нормально, если раз в день. Главное, если обстрел, слушать меня! — перекрикивает громкий мотор Кот. — Тогда будете жить. Обычно стреляют как раз в это время.

— Стреляют по расписанию?

— Нет, но я всегда успеваю понять.

— Как?

— Небо говорит. Я его слушаю, — заявил Кот.

— То есть?

— Слушает он! Да твое небо тут всем говорит! — вмешался другой дээнэровец, обвешанный гранатами. — Когда летят, вся округа слышит. Главное, пацаны, вовремя прыгнуть в окоп.

Частный сектор по соседству с «Изоляцией» (одна из тюрем для политзаключеных ДНР) — одно из самых обстреливаемых мест в Донецке. В саму «Изоляцию» журналистов пускают не далее КПП. Здесь мы оказываемся, разыскивая пропавшего художника Сергея Захарова. Представители ДНР арестовали его две недели назад за карикатурные граффити на Стрелкова-Гиркина. Но о местонахождении его сепаратисты до последнего не сообщали ни родственникам, ни прессе. По одной из версий, Захарова могли держать как раз в «Изоляции». Но проверить это так и не вышло. Запустив нашу группу на территорию (двое русских и бельгиец), тюремщики поставили нас к стене и пригрозили расстрелять. Звучало это совсем дежурно и значило скорее, что надо немного подождать. Вскоре из здания действительно показался человек — одетый в штатское. За поясом у него торчала рукоятка пистолета. Представился «оперуполномоченным»

— Активисты есть, волонтеры есть, блогер один сидит. Художников нет, — сказал нам «оперуполномоченный». — Журналистов тоже нет. Но сейчас будут.

— Нет тут вашего Захарова, — сказал караульный на КПП. — Валите отсюда.

Улица Большевиков находится прямо за «Изоляцией». За последнюю неделю ее обстреливали уже трижды, в последний раз погиб местный житель. Когда приехали мы, в домах оставались только три семьи. Но калитку открыли только в одном доме — на Большевиков, 2. Высокий жилистый мужчина с усами вышел голый по пояс. Вся правая сторона его туловища была в царапинах, замазанных йодом.

— Второй раз уж прилетело, — сказал человек, улыбаясь. — А Бог, говорят, любит троицу?

Зовут его Василий Петрович. Работал шахтером. Показывает нам свой дом и участок, куда прилетел «град» — воронка всего в двух метрах от дома. Разбиты окна, стена сильно накренилась вовнутрь.

— Надо бы к зиме новую стену класть, — говорит Василий Петрович. — Но подожду, может, и не надо уже будет.

— Думаете, война не закончится?

— Да хорошо бы было, но кто победит и что потом будет? Все равно партизанская война, кто бы ни победил. Будут все со всеми воевать потихоньку.

— Это как — потихоньку?

— Ну, дулю в кармане-то подержим! А чего лезть…

Донецк — Москва