«Годичный мораторий скоро закончится»

Каким стал для ведущих российских ученых год после объявленной правительством РФ реформы Академии наук? Каковы, на их взгляд, первые плоды реформы? Чего они ожидают в будущем? На вопросы ТрВ-Наука отвечает Аскольд Иванчик, известный антиковед, докт. ист. наук, член-корреспондент РАН, профессор, зам. главы Совета по науке при Минобрнауки, научный руководитель Отдела изучения древних цивилизаций, главный научный сотрудник Института всеобщей истории РАН и Directeur de recherche в Национальном центре научных исследований (Институт изучения древности и средневековья Ausonius, Бордо, Франция). Вопросы задавала Наталия Демина.

— Прошел год со дня объявленной реформы РАН и других академий. Как бы Вы оценили этот год? Что для Вас как сотрудника Академии наук с созданием ФАНО и прочими пертурбациями изменилось в лучшую сторону? В худшую?

— Этот год лично для меня был очень нервным и тяжелым. Я довольно активно участвовал в деятельности, целью которой была минимизация разрушительных последствий реформы академий для российской науки. Эта деятельность отнимала много времени и сил, которые я бы предпочел потратить на занятия самой наукой; в результате многое из того, что я планировал сделать, осталось несделанным. Но, оглядываясь назад, я всё же не жалею о потраченном времени и считаю, что это участие в попытках ученых противостоять экспансии чиновников было необходимым.

Конечно, в целом мы проиграли, но нам все же удалось добиться некоторых улучшений по сравнению с первоначальным проектом реформы. Может быть, еще важнее то, что в результате событий последнего года произошла консолидация научного сообщества на основе самоорганизации и появились или усилились его неформальные структуры, вроде Конференции научных работников, Комиссии общественного контроля в сфере науки или Клуба «1 июля». Для меня очень важным и радостным опытом было знакомство и совместная работа с довольно большим числом единомышленников, прекрасных ученых и людей, работающих в самых разных областях науки. Без событий прошедшего года наши пути вряд ли пересеклись бы.

Что касается создания ФАНО и перехода к нему многих функций Президиума РАН, то, мне кажется, пока обычные сотрудники академий особых изменений не ощутили. Причина проста — действие моратория. Однако годичный мораторий скоро закончится, и тогда изменения ощутят все, и вряд ли это будут изменения к лучшему. Пока же изменения в полной мере чувствует администрация институтов — директора, их заместители и ученые секретари, которые служат как бы буфером между научными сотрудниками и чиновниками ФАНО.

Сам я высоких административных постов не занимаю, но от всех директоров институтов слышу одно и то же: бюрократическая нагрузка резко увеличилась. Из ФАНО каждый день приходит несколько бумаг, требующих немедленного ответа, причем большая их часть довольно бессмысленна. Пока администрация принимает на себя этот бумажный вал, но постепенно часть груза неизбежно будет переложена и на обычных сотрудников. Этой весной возникли и некоторые дополнительные проблемы с изданием академических журналов, поскольку издательство «Наука» было передано в ФАНО, а финансирование на журналы осталось в РАН, и эти сложности затронули и меня как главного редактора одного из академических журналов.

— Как отреагировали на эти изменения Ваши молодые коллеги? Выросло ли «чемоданное» настроение?

— Многие молодые коллеги отреагировали на происходящее с возмущением (они активно участвовали в протестах против реформы), а продолжающаяся неопределенность с дальнейшим ходом реформы, безусловно, вызывает у них беспокойство. Что касается «чемоданного» настроения, я всегда считал, что для молодого ученого, по крайней мере в моей области, опыт более или менее длительной работы в зарубежных научных центрах в качестве постдока или докторанта очень полезен и даже необходим. Главное, чтобы они потом возвращались и находили возможность работы в России на достойных условиях. Пока что привлекательность научной работы в России для молодых ученых, особенно с опытом работы за границей, по меньшей мере не увеличилась.

— Каковы Ваши ожидания от приближающегося года, года после «моратория»? Есть ли у Вас опасения по поводу возможного сокращения финансирования? Других сокращений?

— Ожидания у меня далеко не радужные. Думаю, что сокращения, как и существенного увеличения, финансирования науки не будет, однако будет его перераспределение. И не уверен, что это перераспределение будет справедливым. Наибольшие опасения у меня вызывают следующие меры, полную или частичную реализацию которых я считаю вероятной:

• уничтожение или резкое уменьшение числа постоянных научных ставок в институтах РАН, перевод активно работающих сотрудников на временные контракты и резкое сокращение общего числа научных сотрудников;
• полная замена базового финансирования институтов конкурсным. Я считаю, что распространение конкурсного финансирования по проектам полезно, однако при условии, что сохраняется базовое финансирование, позволяющее поддерживать на минимально приемлемом уровне научную деятельность сотрудников и лабораторий, по тем или иным причинам не выигравших конкурс за повышенное финансирование. Проигрыш конкурса не должен означать мгновенной научной смерти и потери работы;
• объединение институтов РАН в большие конгломераты Федеральных научных центров по образцу Курчатовского института и в перспективе их вывод из системы ФАНО — РАН;
• продолжение недофинансирования академических институтов, где ведется большая часть научной работы, при излишне высоком финансировании произвольно выбираемых чиновниками мегапроектов вроде Сколково или Курчатовского института, ничем не доказавших своей научной эффективности;
• применение в оценке работы научных сотрудников и институтов примитивных библиометрических показателей, без достаточного учета применимости используемых баз данных для той или иной области науки и в ущерб экспертным оценкам.

— Изменения произошли не только с РАН, но и со страной. Не разочарованы ли Вы реакцией общества на конфликт с Украиной? В чем Вы видите сейчас наиболее важную, актуальную задачу для ученого и научного журналиста? Не кажется ли Вам, что мы занимаемся сизифовым трудом?

— Изменения, произошедшие за последний год с нашей страной, меня беспокоят, пожалуй, даже больше, чем то, что сделали с Академией. Действия России на Украине — и в Крыму, и в Донбассе — я не поддерживаю и считаю возмутительными; меня возмущает и антиукраинская пропаганда — как ее форма, так и содержание. Какова реакция общества на эти события, мне судить трудно — я не считаю, что российские СМИ эту реакцию отражают адекватно, и не уверен в качестве известных мне социологических опросов.

Однако реакция многих моих знакомых, коллег и родственников, действительно, разочаровывает. Некоторые из тех, кого я считал единомышленниками, придерживаются совсем других взглядов по этому поводу, и мне их трудно понять. В то же время оказалось, что некоторые из тех, от кого я ожидал совсем другой позиции, разделяют мое отношение к политике России по отношению к Украине.

Если же говорить о ситуации в самой России, то главная тенденция прошедшего года — всё большая ее изоляция, в том числе и самоизоляция, от внешнего мира, сокращение зоны свободы, в том числе свободы слова, усиление власти и влияния чиновников, зачастую имеющих весьма причудливые представления о реальности. Возникает реальная опасность превращения России в страну-изгоя. Остается только надеяться, что это не произойдет.

Что касается задач ученого и научного журналиста, то не думаю, что у них сейчас есть какие-то специфические задачи. На нынешнюю ситуацию они должны реагировать не как ученые, а как граждане — и здесь их задачи не отличаются от задач других граждан. В своей же профессиональной сфере они должны стремиться делать свое дело как можно лучше, честно выполнять свою работу. Но это требование существует всегда. Всё же наука не должна зависеть от злобы дня — иначе это не наука. А научная журналистика должна адекватно отражать научную жизнь и служить мостом между наукой и обществом, т.е. широкими кругами образованных людей, не являющихся профессиональными учеными.

— Что интересного в научном плане удалось сделать за лето?

— Лето для меня всегда полевой сезон. Этим летом я работал над тремя археологическими проектами. Первый — раскопки скифских курганов в Ставропольском крае, где в прошлом году были сделаны сенсационные находки. Здесь были обнаружены золотые предметы с изображениями сцен из скифской мифологии, по качеству не уступающие лучшим образцам скифского золота, хранящимся в Государственном Эрмитаже и Музее исторических сокровищ Украины.

В этом году, совместно со ставропольскими и берлинскими коллегами, мы продолжали исследование этих курганов. Два других проекта касаются территории современной Турции. С 2008 года я руковожу разведками на территории древнего города Келены, позже называвшегося Апамея Фригийская в центральной Анатолии. Этот город играл в древности огромную роль — он был резиденцией персидских, а затем эллинистических царей, а в римское время — вторым по значению торговым центром Азии после Эфеса. Несмотря на его значение, до сих пор археологических раскопок там не проводилось.

Наши разведки уже дали важные результаты, которые частично опубликованы, и мы надеялись начать там полномасштабные раскопки -это были бы первые российские раскопки в Турции. К сожалению, разрешения на них получить не удалось, несмотря на поддержку и местных властей (на уровне города и провинции), и турецких коллег, — причины этого политические.

Турецкие власти всячески стремятся ограничить присутствие на своей территории иностранных, особенно европейских, археологических миссий, и большинство из них уже закрыто. Например, сейчас не осталось ни одной французской экспедиции в Турции, сильно сократилось число немецких. Для России тоже исключения не делается. Поэтому мы были вынуждены заниматься лишь уточнением полученных раньше результатов, и наши работы были очень ограниченными.

Наконец, третий проект — участие в публикации результатов раскопок в Гордионе, столице древней Фригии, известной широкой публике тем, что там Александр Македонский разрубил знаменитый гордиев узел. Раскопки этого интереснейшего памятника ведутся американской экспедицией с 1950 года, но их результаты до сих опубликованы лишь в незначительной степени. Нынешний руководитель экспедиции, один из крупнейших археологов США, стремится исправить эту ситуацию. Среди других коллег, он предложил и мне обработать и опубликовать часть коллекций, хранящихся в музее Гордиона, и я работал этим летом над изучением этих коллекций.