От редких языков к большой политике?

Вот и лето прошло, словно и не бывало, а впереди неизбежное: ливни, слякоть и выборы. Корреспондент ТрВ-Наука Алексей Огнёв отправился на умиротворенную березами улицу Куусинена на северо-западе Москвы, где встречалась с избирателями лингвист и журналист Юлия Галямина.

О лингвистике

— Предлагаю вначале о науке поговорить, а потом о политике. Как Вы решили стать лингвистом?

— Нельзя ничего более приятного в жизни придумать, чем изучение языков. Там такие бездны открываются… Родной язык накладывает на мир сетку стереотипов, мы их часто даже не осознаем. Многие вещи заложены на уровне подсознания. Изучаешь новый язык — расширяешь свой мир. При этом я как лингвист копаюсь в одном языке и получаю огромное удовольствие, на самом деле. Есть ученые-журавли и ученые-лягушки. Одни парят и озирают окрестности, другие не вылезают из родного болота. Я помесь одного и другого. Изучаю один язык, но люблю читать и про нейролингвистику, и про физику, хожу на общественные семинары по философии, изучаю литературоведение, семиотику…

— Какой язык Вы изучаете?

— Кандидатскую диссертацию я писала по языку сонгай. На нем говорят в Мали. Я не стала дальше заниматься африканистикой: она требует пребывания на континенте, а мне здоровье не позволяет, плюс семья. Поэтому я перекинулась на редкие северные языки. В Сибирь можно съездить на недельку и вернуться, а в Африку надо месяца на три ехать, это нереально для меня. Сейчас я занимаюсь кетским языком.

— Почему именно кетским?

— Когда училась в РГГУ, в 1993-м у нас была кетская экспедиция. Дальше наступил перерыв лет на 15. Я как раз уходила из интернет-газеты «Каспаров.ру», когда ко мне обратилась Ольга Анатольевна Казакевич, заведующая лабораторией в МГУ. Она искала сотрудника и знала, что я занималась кетским языком. А специалистов в этой области мало, раз-два и обчелся. Обстановка в стране была в политическом плане тяжелая, я решила: пора заняться чем-то еще. Съездила в экспедицию, возобновила свои занятия.

— Кто такие кеты?

— Раньше их называли «енисейские остяки». Они живут на севере Красноярского края, в Туруханском районе, там, где Сталин был в ссылке. Язык уникальный — последний представитель енисейской семьи. В начале XX века их было несколько, но сейчас все исчезли, остался один кетский. Он очень интересный по строению, в нем есть элементы полисинтетизма, инкорпорация…

— Ой, лучше попроще!

— Хорошо. Язык необычный, одно время он считался самым загадочным в России, потому что непохож на другие, да и всегда был не очень хорошо изучен. Очень сложно понять его логику. Он стал исчезать, потому что на нем фактически нет живого общения. Самым младшим из носителей кетского языка лет 60. Его преподают в нескольких школах, но учебника нормального нет, словаря нет. В общем, судьба его печальна. Но таких случаев очень много в России.

— И сколько людей говорят на кетском?

— Человек 30.

— А сколько всего сейчас кетов?

— Со времен первой переписи численность почти не менялась, их всегда было около тысячи.

— Чем они занимаются?

—В основном охотой и рыболовством. Они всегда кочевали между летними и зимними стоянками, жили в чумах. В 1950-е годы всё изменилось. Они перешли на оседлый образ жизни, на языке это не лучшим образом сказалось. Плюс школы-интернаты… Тут общая проблема. Мы живем в глобализованном мире, нельзя заставить людей жить в вигваме, когда есть плазменные телевизоры. Но всё равно надо найти способ, как поддерживать редкие языки, чтобы они жили.

— Умрет кетский язык — а велика ли потеря? Людей бы уберечь…

— Любой язык — неповторимая картина мира. Она гибнет вместе с языком. Все сибирские языки близки к природе. Они не накладывают на мир жесткую структурированную логическую систему, как европейские языки. В кетском языке всё соразмерно природным явлениям. В русском языке, например, одушевленный предмет всегда одушевленный, а неодушевленный всегда неодушевленный. А в кетском языке растущее дерево одушевленное, а срубленное называют тем же словом, но оно уже неодушевленное. Или, скажем, понимание пространства. Для ориентации используют не слова «север» и «юг», «слева» и «справа», а «вверх по течению» и «вниз по течению», «от реки к лесу» и «от леса к реке». Разные кеты живут на разных притоках Енисея, но я общалась в основном с теми, кто живет на реке Елогуй. Давайте я вам в блокнот запишу…

— А как она пишется по-кетски?

— Никак. Там хоть и придумали письменность в начале 1990-х, но она на деле не используется.

О лингвистике с политикой

— Политика не идет в ущерб науке?

—Я нашла интересный способ их совмещать: изучаю язык политики, читаю на эту тему курс лекций в Вышке.

—Есть любопытная книжка филолога Виктора Клемперера «Язык Третьего рейха»…

—Тоталитарный язык уже хорошо изучен. Особенно интересна его грамматика. Например, швейцарский исследователь Патрик Серио изучал речи советских руководителей. Там очень мало активных конструкций: либо пассивные, либо номинативные. Всё как будто происходит само собой. «Динамика повышения роста урожайности превысила все возможные пределы». Нет субъекта, нет ответственности.

— Можно пример на злобу дня?

— Я анализировала, как люди называли участниц группы Pussy Riot в зависимости от своих политических взглядов. Изучала высказывания в Сети и отмечала три параметра: поддерживает ли говорящий акцию в храме Христа Спасителя, согласен ли с приговором, исповедует ли православие. Допустим, акцию человек поддерживает, а наказание нет. Православный дискурс: «юродивые, Божьи девочки». Светский дискурс: «феминистки, художницы, панки». Дальше: не поддерживает акцию, согласен с наказанием. Православный дискурс: «кощунницы». Светский: «шлюхи» и прочие бранные слова. Самый интересный тип — те, кто не поддерживает ни акцию, ни наказание. Навальный, Латынина…

— Пожалуй, я тоже.

— Такие люди говорят, например: «дурочки, пуськи». Кстати, идеологи разных направлений пытались сменить тренд, но у них ничего не получалось. Всеволод Чаплин пытался сменить языческий дискурс на православный, называл участниц группы грешницами. Цель была — заставить их покаяться. «Кощунницы» — слово из лексикона сторонников Чаплина вне поля православия, но кощунницы не могут каяться по определению.

О политике

— Скажите, пожалуйста, как Вы вообще решили политикой заняться? У Вас чиновники березу под окном срубили?

— Начнем от печки. В 10 лет я была очень активной пионеркой, организовала сбор металлолома у себя в районе. Насобирали столько, что потом троллейбус построили, его назвали «Феликс Эдмундович Дзержинский». Жили мы тогда в Марьиной Роще. Потом, лет в 12, я разочаровалась в идеологии, причем в один день. В 1985 году я поехала в Ставропольский край, в деревню. Там люди вставали в 5 утра, чтобы успеть хлеб купить. Житница, а хлеба нет! Это полностью перевернуло мою картину мира. Наступил когнитивный диссонанс. Вначале я подумала, что дело Ленина переврали; потом поняла, что в нем с самого начала что-то было не так…

— У Вас в семье не читали самиздат?

— Папа читал, но детям не давал, опасался. У меня папа писал диссертацию у Никиты Моисеева, последователя Вернадского. Он занимался математическим моделированием в сельском хозяйстве, это называлось прогнозирование урожаев. Он активно боролся с поворотом рек, его даже уволили из научного института, и он занялся педагогикой.

— Как Вы к перестройке отнеслись?

— В конце восьмидесятых ходила на митинги, в 1991 году стояла у Белого дома. А в 1993 году, после расстрела парламента, сказала: «Чума на оба ваших дома! Политикой больше не занимаюсь. Буду заниматься наукой, это интереснее». Я тогда только поступила в РГГУ. Друзья политикой занимались, а я нет, разве только письма подписывала, например против войны в Чечне. Когда мы дожили до Путина, я детей рожала, не до того мне было. К 2002 году дети подросли, я училась в заочной аспирантуре, нужно было где-то деньги зарабатывать. Пошла работать в «Грани.ру». Только пришла — через два дня «Норд-Ост». Меня затянуло. В 2005 году пришла к Гарри Каспарову делать интернет-газету….

— И в чем Вы видите основное свое достижение?

— Тут важен процесс. Когда зубы чистишь, в чем твое достижение? А если не чистить, то всё сгниет, будет еще хуже. Что бы ты ни сделал, завтра всё может рухнуть. Например, мы недавно приостановили точечную застройку по адресу Дмитровское шоссе, 13. Устраивали митинги, писали письма. А сейчас у них снова появилось разрешение, всё начинаем сначала. Самое главное — развеять информационную завесу. Кроме того, люди начали объединяться. В этом я и вижу свою заслугу. А дальше… Я же не Леша Навальный, я не настолько популярна. Мне раньше было всё равно, знают меня люди или нет, я публичной политикой не занималась. Сейчас приходится всем улыбаться, со всеми разговаривать. Это тяжело! Иногда хочется запереться в комнате, заняться кетским языком… Но что делать? Сейчас такой период.

– Если не секрет, откуда у Вас средства на предвыборную кампанию? Краудфандинг? Добрый спонсор?

– В основном краудфандинг. Потратили мы немного, около миллиона рублей на всё в итоге получится.

– Вы намерены бороться со слиянием школ и поликлиник. Каким образом? Это в принципе под силу депутату Мосгордумы?

– Конечно, большинство слияний школ происходит незаконно. Если слияние законно и оно всех устраивает, то бороться с ним нет смысла, нужно людям помогать сделать это укрупнение эффективным и невредным. Но во многих случаях бывают подтасовки.

– Насколько я понял, Ваша основная соперница — директор центра образования № 1409, она выдвинута «Едром», и административного ресурса никто не отменял. Вы с ним намерены бороться? Есть ли у Вас команда тренированных наблюдателей?

– Наблюдателей много, но админ-ресурс используется не только в день голосования, но и до. Бороться с этим можно, только много-много разговаривая с людьми. Обращения с жалобами мало что дают.

– Чем питается ваша надежда на победу? Или Вы просто ставите задачу-минимум добиться локальной известности?

– Я вижу поддержку людей: избирателей, волонтеров.

– Ваш первый шаг на посту депутата?

– Открою ежедневную приемную для граждан.

– Если не пройдете в Мосгордуму, чем намерены заняться?

Работать дальше в МГУ и Вышке, в планах — усыновление ребенка плюс выпуск независимых районных газет.