Издательство «АСТ/Астрель» завершает 8-томное собрание прозы Андрея Битова его пушкинианой «Пушкинский том»

Издательство «АСТ/Астрель» (Редакция Елены Шубиной) завершает 8-томное собрание прозы Андрея Битова его пушкинианой. «Пушкинский дом» — «Пушкинский том», одну букву заменил, а вся жизнь прошла», — заявляет автор. Действительно, от первого варианта «Пушкинского дома» до эссе из «Лексикона», которым кончается 8-й (знак бесконечности) том, прошло ровно полвека.

Сегодня мы предлагаем вашему вниманию некоторые из этих эссе, ранее не публиковавшиеся или печатавшиеся мизерными тиражами.

ПАРАДОКСОВ ДРУГ

Посвящение Болдино

О, сколько нам открытий чудных
Готовят просвещенья дух
И Опыт, [сын] ошибок трудных,
И Гений, [парадоксов] друг,
[И Случай, бог изобретатель].

Писано и не дописано осенью 1829-го. Как легко однако Пушкин пренебрегал своим другом, бросая его на полпути… Само по себе парадокс.

Парадоксов — это фамилия такая, а у него был друг… Ничего удивительного: у нас в школе был ученик по фамилии Феноменов.

Парадоксальность всем во всём понятного нашегоПушкина впервые доходила до советского школьника в его (Пушкина) необъяснимой любви к осени. Что тут хорошего, когда каникулы кончились и опять в школу! Опять по цепи кругом.

Ох, лето красное, любил бы я тебя,
Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи…
Какие там мухи! Когда классные муки. Опять же:
Зима! Крестьянин, торжествуя,
Идет, держась за кончик...

Любовь поэта к 19 октября, куда ни шло: он школу окончил.

А чего же это крестьянин так уж торжествует?

А — пахать не надо. Можно торговать плодами летнего труда.

Близость барской и крестьянской жизни нами подзабыта.

Пушкин начинает пахатьосенью, собирая свой урожай опыта ошибок трудных. Одному не под силу.

Но тут на помощь приходит его друг.

Октябрь уж наступил. Уж роща отряхает
Последние листы с нагих своих ветвей...

Вот сидим мы в ЦДЛ с прекрасным поэтом Владимиром Соколовым над рюмочкой.

— Никак не могу спиться! — То ли с горечью, то ли с гордостью изрекает он великую фразу.

Слово за слово, и — Пушкин!

— Вот, — говорит он уже умиротворенно, но сердито. — Все говорят «гармоничный»… Какое там! Всегда противоречие.

Какие уж тут листья, если ветви нагие!

Вспомнил Володю и грустно стало: сколько нас уже облетело… За что же я держусь?

Выходит, зря я тогда убрал четверостишие из стихотворения, посвященного его смерти:

Поэма под названием «Сюжет»

Всё мучила его, но не писалась.

Сюжета, кроме смерти, в жизни нет,

Разделим пополам, получим старость.

Но старость для поэта не сюжет.

Бабье лето опять же. Унылая пора, очей очарованье…

«Люблю я пышное природы увяданье». Петербург не Москва, но и Михайловское не Болдино. Правда еще и в том, где осень похуже:

Два бедных деревца. И то из них одно
Суровой осенью совсем обнесено,
А листья на другом, намокнув и желтея,
Чтоб лужу засорить, лишь только ждут Борея.

Всего лишь. На дворе живой собаки нет.

«Скука, холод и гранит» — только в Петербурге осень бывает еще хуже.

И это было еще одним, последним условием для написания «Медного всадника».

ЛИСТАЯ «ПОЛТАВУ», 1709—2009, 1828—2014

К 300-летию Полтавской битвы

Полжизни назад прекрасным летом, еще в СССР, я обнаружил себя стоящим на поле Полтавской битвы. Это было неожиданно сильное чувство. Во-первых, поле было и впрямь полем, засеянным только Господом васильками и божьими одуванчиками. Во-вторых, я попал в строку пушкинской поэмы:

Как пахарь, битва отдыхает…

Но что меня растрогало, так это равноправие памятников павшим, как русским, так и шведам. И сохранность была хорошая. Будто совместно пролитая кровь и поэзия облагородили, даже европеизировали пространство. Пустота, тишина, чистота.

«Лишь согласное гуденье насекомых».

Однако… «Лик его ужасен, движенья быстры, он прекрасен». Петр все еще оставался здесь. Отгремевшая старинная битва продолжала висеть в воздухе.

«Поэзия — соединение далековатых понятий»… Ломоносов или Пушкин?

Предисловие к книжке «Битва»

Роман-странствие «Оглашенные» заканчивался сценой у нашего Белого дома 19 августа 1991 года. Уже выпав из времени, в Германии в 1992-м, в год Обезьяны, я доползал до конца своей «Империи…» в «Ожидании обезьян».

Я был прав в своих предчувствиях…

Под дверь по утрам мне подсовывали свежую газету. По-немецки я не знаю, но, развернув газету, все понял по картинке: Украина была заштрихована. Детская память вернула меня назад на полвека, в Отечественную войну — карты военных действий в советских газетах, когда я не умел читать и по-русски. Какое-то скрытое торжество узрел я в немецкой карте: такая же штриховка — не наша Украина, но и не ваша!

Из книжки «Все наизусть»

Не перечитывал «Полтаву»слишком давно. Мне лучше известны обстоятельства написания поэмы, чем ее текст: после того, как Николай I освободил поэта из ссылки, после того, как «Борис Годунов» не прозвучал(знаменитый отзыв благодетеля переделать драму «в повесть на манер Вальтер Скотта»)… надо было чем-то подтвердить свой свободный статус в 1828 году.

«Полтава» догоняет и перегоняет «Бориса Годунова» как бы в предвосхищении предстоящих польских событий:

То давний спор славян между собою…

Строчка, за которую Пушкина еще будет распинать «общественность» с 1831 года (она и тогда была) до сего дня.

В завязку сюжета Пушкин кладет драму вполне оперную: месть Кочубея гетману Мазепе за обесчещенную дочь Марию. Но очень уж скоро содержанием поэмы становится политика.

Грозы не чуя между тем,
Неужасаемый ничем,
Мазепа козни продолжает,
С ним полномощный езуит
Мятеж народный учреждает
И шаткий трон ему сулит.
Во тьме ночной они, как воры,
Ведут свои переговоры,
Измену ценят меж собой,
Слагают цыфр универсалов,
Торгуют царской головой,
Торгуют клятвами вассалов.
.................................
Повсюду тайно сеют яд
Его подосланные слуги…
Там будят диких орд отвагу;
Там за порогами Днепра
Стращает буйную ватагу
Самодержавием Петра.

Что тут неизменно до сего дня? Прозрения ли Пушкина или Россия с Украиной?

И письма шлет из края в край;
Угрозой хитрой подымает
Он на Москву Бахчисарай.
Король ему в Варшаве внемлет,
В степях Очакова паша,
Во стане Карл и царь. Не дремлет
Его коварная душа...

И вдруг утомился перечитывать. Пролистал быстренько любимое описание битвы…

и наткнулся:

Среди тревоги и волненья,
На битву взором вдохновенья
Вожди спокойные глядят,
Движенья ратные следят,
Предвидя гибель и победу,
И в тишине ведут беседу.

«Вожди спокойные…»Нет! Недопустима такая убийственная точность!

И тут окончательно расхотелось дальше вникать в поэму, как и смотреть очередные «Новости» по телевизору.

Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова,
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги,
Или мешать царям друг с другом воевать…
..........................................
Зависеть от царя, зависеть от народа —
Не все ли нам равно? Бог с ними.
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать...

«Из Пиндемонти», 1836

Нет, не нравилась ему власть. Он признавал роль личности: Петра, Ломоносова, Екатерины, Наполеона, Карамзина, себя самого… сочувствовал даже Годунову с Пугачевым, той ответственности, что ложилась на них («Тяжела ты, шапка Мономаха») и которой непросто соответствовать. Иной раз обольщался, мечтая о себе рядом с ними: «И истину царям с улыбкой говорить»… Мечта историка — не поэта. И такая мечта приводит лишь к тесноте камер-юнкерского мундира:

Забыв и рощу и свободу,
Невольный чижик предо мной
Зерно клюет и плещет воду,
И песней тешится живой.

1836

Живая песня воплотилась в т. н. «Страстном цикле». «Моего Пугачева ругают. Любят цари, да не любят псари», — сетует он в дневнике. Дуэль историка и поэта выродилась в дуэль поэта и общества (а общество оказалось еще хуже общественности) со смертельным исходом.

Иная, лучшая потребна мне свобода…

ПУШКИН-САМУРАЙ

«Смерти мысль»

C возрастом все реже книга покажется новой настолько, чтобы раскрыть и не оторваться. Ее уже и не ждешь. Вдруг — «Книга самурая». C первой же страницы…

Самурай должен прежде всего постоянно помнить — помнить днем и ночью, с того утра, когда он берет в руки палочки, чтобы вкусить новогоднюю трапезу, до последней ночи старого года, когда он платит свои долги,— что он должен умереть. Вот его главное дело. Если он всегда помнит об этом, то может прожить жизнь в соответствии с верностью…

Юдзан Дайдодзи, «Будосёсинсю», XVII век.

Долго, хорошо, вязко — непросохший след перевода с иероглифов на английский, с английского на русский… Насколько это будет короче, если уметь читать по-японски?

Почему же мне это настолько близко?

День каждый, каждую годину
Привык я думой провождать,
Меж их стараясь годовщину
Грядущей смерти угадать.

Ах, вот оно что! «Брожу ли я вдоль улиц шумных…», 1829. Никогда бы так не подумал… Однако и до этого:

Мне бой знаком — люблю я звук мечей,
От детских лет поборник бранной славы,
Люблю войны кровавые забавы,
И смерти мысль мила душе моей.

1820

Покой бежит меня, нет власти над собой,
И тягостная мысль душою овладела…
Что ж медлит ужас боевой?
Что ж битва первая еще не закипела?

«Война», 1821

Есть наслаждение в бою
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане...

1830

И где мне смерть пошлет судьбина,
В бою ли, в странствиях, в волнах...

1829

Вряд ли Пушкин что знал о самураях… Но дворянские понятия о благородстве, чести, достоинстве, бесстрашии, верности, предательстве и измене — неизбежны и традиционны, интернациональны в любую эпоху.

Однако... Я научился мужеству меж азиатцев. Иначе как напишешь:
Стамбул гяуры нынче славят,
А завтра кованой пятой,
Как змия спящего, раздавят
И прочь пойдут и так оставят.
Стамбул застыл перед бедой.

1830

Восток занимает его все дальше. Миссия в Китай (с заездом к Пущину). Камчатка, Япония и Америка для него (невыездного в Европу) — Восток (как в наше время для нас Запад — и Америка, и даже Япония).

Хоть и не самурай, не ниндзя, но упражнения с железной тростью, чтобы рука не дрогнула

при выстреле — чем не японские? Стрелял он, скорее всего, хорошо. Череда вызовов на дуэли, кончавшихся мирно по милости друзей, знавших, на кого нельзя «поднять руку», и, наконец, образ его героя Сильвио, которому достаточно было страха соперника, чтобы почувствовать себя отомщенным.

Не так ли и Пушкин хотел прострелить «картину», а не Дантеса, увидя на его лице страх? Но тот выстрелил с перепугу, не доходя шага до барьера. Ранение в брюшину, хоть никак не было харакири, но оказалось смертельным. Пушкинский ответный выстрел был делом чести, а не мести, и его конечное «Bravo!» относилось к успешному выстрелу из безнадежной позиции.

Мужество, проявленное к непереносимой боли, отмечено всеми врачами, дежурившими у его смертного одра. «Неужели эта ерунда меня одолеет!..» — великая фраза, достойная самурая.

6 июня 2014

Андрей БИТОВ