Теория малых дел

Вера Павловна (Нина Александрова, в другом составе — Ирина Вилкова) жила в большом красивом черно-белом коробе, придуманном художником Александром Шишкиным. Она умела играть на фортепьянах музыку композитора Настасьи Хрущевой, даже не прикасаясь к клавишам, а красиво взмахивая руками в воздухе: вместо струн рояля на ее пассы откликались вокалистки хора Festino, примостившиеся в углу. В снах Вере Павловне являлась Красота (Варвара Павлова) — эффектная, коротко стриженная женщина с дурной привычкой вставать на стулья и говорить в рупор командным голосом. Верная голосу Красоты, Вера Павловна отказалась от замужества по расчету и покинула дом своих отсталых в общественном отношении родителей (Георгий Штиль и Ируте Венгалите). Она заключила фиктивный брак с молодым медиком Лопуховым (Дмитрий Луговкин), а вскоре без памяти влюбилась в его приятеля Кирсанова (Егор Медведев). Благородный Лопухов не стал стоять на пути любящих сердец, инсценировал суицид и уехал в Америку. Тут бы самое время родиться у Веры Павловны «основательной уверенности, что чем дальше, тем лучше будет», но речь у нас идет не о старом романе Чернышевского, а о новом спектакле Андрея Могучего, поэтому вместо положенного по книге знакомства с Бьюмонтами Верочка видит пятый сон. Там Лопухов и Кирсанов выглядят дураками-ботанами, многословно рассуждающими обо всем на свете и по-хозяйски планирующими ее, Верочкину, будущность, а Красота и вовсе похожа на Великого инквизитора. Вера Павловна сразу разочаровалась в своей швейной мастерской, заплакала и побежала к Автору (Борис Павлович) сидеть с ним в куче опавших желтых листьев.

Вере Павловне этой и впрямь остается сердечно сочувствовать: ведь авторов у нее примерно столько же, сколько нянек у безглазого дитяти. Погаснет свет, зрители разойдутся, и Павлович объяснит героине, что он автор не всамделишный, а вынужден примерить роль аниматора и беседовать с публикой в паузах между сценами лишь потому, что руководит образовательной программой БДТ «Эпоха Просвещения», в русле которой и задуман спектакль. А еще он скажет Вере Павловне, что сам по профессии режиссер, но за этот спектакль не отвечает, так как его поставил худрук БДТ Андрей Могучий. Режиссер Могучий, наверное, вежливо отправит Верочку к Александру Артемову и Дмитрию Юшкову, авторам инсценировки и создателям театра «Тру», в котором любят, когда актеры много раз подряд повторяют смешные и нелепые тексты. Ну а эти ребята пошлют прямо к Чернышевскому и будут правы. По части смешного и нелепого он вообще-то первый начал. Отвлекался сочинительством от тягот тюремного каземата, придумал героев довольно плоских и скучных, зато вдоволь и с явным удовольствием наигрался в клише бульварного романа, чтобы контрабандой протащить к читателю несколько любимых мыслей о «новых людях» наступающего социалистического рая. Утереть слезы Вере Павловне решительно некому.

Собрались как-то Базаров с друзьями, поймали лягушку, резать не стали, целовать не стали, посмотрели на нее со значением и разошлись по домам.

Куда удивительнее, что эти слезы вообще оказались возможны. Буквально с первой сцены спектакль «Что делать?» демонстрирует недюжинные комические потенции. Со времен «Жмурок» Алексея Балабанова, кажется, не было второго такого случая, чтобы народные артисты безвозвратно улетали из кадра, не успев произнести пару реплик. Георгий Штиль немножко покряхтел на стуле, и вот он уже кланяется у правой кулисы. Ируте Венгалите кидает свое веское проклятие «новым людям» и тоже исчезает. Андрей Шарков очень забавно изображает священника, богобоязненно крестясь от каждого звука, но, выйдя на первый план на несколько секунд, тут же стремится за кулисы. Секстет тупых полицейских (Сергей Лосев, Евгений Чудаков, Валерий Дегтярь, Анатолий Петров, Василий Реутов и примкнувший к ним Евгений Славский) задерживается перед публикой чуть дольше, но то, что могло бы стать гомерически смешным дивертисментом, как будто закутано в поролон. Комические оценки так тихи и осторожны, как будто в городе объявлен траур и шутить неловко. Сорвать этот заговор серьезности удается только Рахметову. Дебютант Виктор Княжев появляется на сцене с феерическим номером, почти моноспектаклем. Революционный аскет и богатырь, умерщвляющий плоть лежанием на гвоздях, в исполнении Княжева превращается в трогательного чудика, похожего на сломанную игрушку — заикающегося и непрерывно почесывающегося. Возвращаться к нравственным страданиям «новых людей» после этой первосортной клоунады совсем не хочется. А надо.

«Вы, наверное, думаете, что тут будет глумление над классикой? Что всех переоденут в современные костюмы?» — насмешливо спрашивает в начале спектакля Автор, он же Борис Павлович. Если мы и думали, то ошиблись. И дело не в костюмах, хотя придуманные художником Евгенией Панфиловой униформы намекают, что действие происходит в каком-то разночинском прошлом. Почтительность к букве Чернышевского в новом спектакле Андрея Могучего превосходит все санитарные нормы. Классика не осквернена переводом монолога в диалог, не замусорена бытовым антуражем, не обременена актерским действием, подложенным под текст. Актеры произносят пудовые монологи отвлеченного содержания, подняв очи горе и почти не запинаясь (немножко запинаясь, но ведь они же не автоматы). Разговор вращается в основном вокруг тягостной невозможности развода в царской России — одна из немногих общественно-политических тем, которые можно с полным основанием назвать устаревшими, и ничем, кроме пиетета к Чернышевскому, ее муссирование в спектакле вообще-то не объяснить. Но на создание теплокровных, объемных образов героев любви к классику все же не хватает, хотя молодым актерам, дебютирующим на сцене БДТ в крупных ролях, они бы явно пригодились. Да это, как видно, и не входило в планы Андрея Могучего, которому нужно подвести спектакль к заранее заготовленному месседжу о том, что Чернышевский во многом ошибался, утопия опасна и вообще «все сложно». Излишнего теплокровия тут не надо: эдак и Вера Павловна не заплачет, когда положено.

«Что делать?» Андрея Могучего — по-своему завораживающее зрелище. Его мощь в том, как спектакль опрокидывает любые — добрые или злокозненные — ожидания. «Новые люди» от театра будут ждать ярких эстетических жестов, но им придется ограничиться нагло нахлобученным на бэдэтэшный партер зрительским станком наподобие тех, что ставят на западных фестивалях. «Рутинеры» будут искать, к чему подкопаться, и подкопаются к святому — неторопливому литературному театру в манере Сергея Женовача. Собрались как-то Базаров с друзьями, поймали лягушку, резать не стали, целовать не стали, посмотрели на нее со значением и разошлись по домам.