Мишель Фуко и его «профсоюз хулиганов»

Как французские интеллектуалы семидесятых бросили вызов пенитенциарной системе и заставили общество заговорить о положении в тюрьмах

В 1971-1972 годах тюрьмы Франции захлестнула волна бунтов. Самое жестокое из восстаний (всего их будет 32) началось 9 декабря 1971-го в пересыльной тюрьме «Ней» в Туле: заключенные разграбили тюремную мастерскую, подожгли библиотеку, распевая «Марсельезу» и выломав решетки, бросали из окон посуду, койки и стулья. Свои требования они передали наружу через кюре: горячий душ и зубной врач. Похожие требования, касавшиеся условий содержания и гигиены, звучали в исправительных учреждениях Лилля, Нима, Флери-Мерожи и Нанси. В Туле переговоры не заладились — полиция пошла на штурм, при котором были ранены 15 заключенных.

Министр юстиции Рене Плевен, в ведении которого находились тюрьмы, обвинил в подстрекательстве бунтов «некоторые подрывные элементы»; именно они, говорил чиновник, пытались «использовать заключенных (на которых и падут все последствия происходящего), чтобы спровоцировать в разных пенитенциарных учреждениях волнения, представляющие большую опасность». Министр имел в виду «Группу информации о тюрьмах» (ГИТ). Костяк ее действительно можно было назвать «подрывным элементом» — его составляли участники маоистского движения «Пролетарская левая», возникшего на волне студенческих протестов мая 1968-го и через два года объявленного вне закона. Но в поддержку радикалов из ГИТ выступали Жан-Поль Сартр, Симона де Бовуар и другие знаменитости. В деятельности группы принимали участие священники, преподаватели престижных парижских университетов и сами сотрудники тюрем, а о создателе организации биограф позже напишет: «Его элегантный бритый череп был эмблемой политического мужества — путеводной звездой сопротивления институциям власти». У истоков «Группы информации о тюрьмах» стоял мыслитель, историк, один из самых ярких представителей европейской интеллектуальной сцены второй половины XX века Мишель Фуко.

От философа к бойцу

Участию Фуко в ГИТ предшествовали несколько десятилетий университетской карьеры — нетрадиционной, но все же далекой от уличной политики и активизма. Студентом он пару лет состоял во Французской коммунистической партии (ФКП), скорее всего — под влиянием моды и своего учителя, марксиста Луи Альтюссера, а позже вспоминал, что «никогда по-настоящему не принадлежал к коммунистической партии в силу того, что был гомосексуалистом». Покинул ФКП Фуко под впечатлением от советского «дела врачей»: незадолго до смерти Сталина их ячейку собрали, чтобы объяснить суть «заговора», а когда стало известно, что обвинения сфабрикованы, в партии это никак не прокомментировали. В дальнейшем Фуко не проявлял симпатии к коммунистам и с презрением отнесся к увлечению «красного мая» Мао Цзэдуном.

В середине 1950-х он — преподаватель психологии в парижской Высшей нормальной школе — заинтересовался психиатрией; результатом стала докторская диссертация о методах лечения душевных болезней в XVII-XVIII веках, опубликованная в 1961 году под названием «История безумия в классическую эпоху». Основной тезис Фуко сводился к тому, что «безумие» — не столько биологическое явление, сколько продукт социальных отношений, изобретение зарождающегося индустриального общества, изгонявшего тех, кто не вписывался в рамки нового порядка, «не только безумных, но и стариков, больных, безработных, бездельников, проституток». Фуко пытался составить «жития темных людей, исходя из тех речей, которыми в горе или в ярости люди эти обмениваются с властью» — похожая логика будет руководить им и в ходе исследования тюрем.

«Историю безумия» тепло приняла критика, ее хвалили Ролан Барт и Фернан Бродель. Фуко становится популярным, его приглашают на телевидение. Но всемирная слава приходит с публикацией «Слов и вещей» — самой сложной его работы, которая парадоксальным образом окажется бестселлером. «Величайшая революция со времен экзистенциализма», — кричал заголовок L’Express от 29 мая 1966 года. Три четверти полосы занимало фото улыбающегося автора. Газетному обозревателю сложно понять, в чем именно величие книги, однако он заверяет, что автор уже «поразил своих современников»; мысль Фуко покорит даже «едва знакомых с философией». Первые три тысячи экземпляров распроданы за неделю, повторный тираж расходится так же быстро, допечатки регулярно делают следующие несколько лет. Пресса отмечает, что «Слова и вещи» читают на пляжах и кладут на столики в кафе — это модно. В ореоле славы Фуко соглашается на трехлетний контракт с Тунисским университетом; страна проводит либеральную реформу образования и не скупится на приглашенных профессоров с именем.

Там и начинается история Фуко как интеллектуала-активиста: его приезд в Тунис совпадает с зарождением местного студенческого марксистского движения. В декабре 1966-го полицейские избивают студента, не оплатившего проезд в автобусе — это выливается в антиправительственные демонстрации и волнения в университетском городке. В июне 1967-го во время Шестидневной войны студенты выходят на пропалестинские митинги. Когда во время визита американского вице-президента Хьюберта Хамфри весной 1968-го манифестанты атаковали посольство США, начинаются аресты, в том числе и среди учеников Фуко. Преподаватели-иностранцы протестуют против задержаний, однако на общем собрании решают не перечить чужому правительству. Фуко настаивает на помощи арестантам — он идет к послу Франции, но дипломат отказывается «вмешиваться во внутренние дела Туниса». Тогда Фуко укрывает у себя студентов, скрывающихся от полицейских облав; у него дома прячут ротатор, на котором печатают революционные листовки. К процессу над студентами он готовит речь, однако свидетелем в суд его не вызывают; Фуко получает анонимные угрозы, а однажды по дороге из университета домой на него нападают и избивают— предположительно, полицейские в штатском. Официально власти Туниса не предъявляют никаких претензий знаменитому мыслителю, хотя многих его коллег к этому моменту выслали из страны, а тех, кто помогал студентам, заочно приговорили к тюремному заключению. Осенью 1968 года Фуко вернулся во Францию, отказавшись преподавать в Тунисе, пока там не освободят политзаключенных.