Слово и вера

Писатель Мирослав Бакулин и издатель Тимофей Сайфуллин

Яков Кротов: У нас в гостях работники тюменского православного издательства "Русская неделя": его главный редактор Мирослав Бакулин, уроженец Тобольска, и сотрудник издательства Тимофей Сайфуллин.

Мирослав Юрьевич, в одном из своих текстов вы как-то сказали, что для вас каждый день – это Евангелие и Христос, и вот радость, что они есть. А в чем разница – Евангелие и Христос?

Мирослав Бакулин: В том, что Христос реально присутствует каждый день в жизни христианина, и Христос находится внутри, а Евангелие снаружи. Апостол Павел говорит так: "Мы даны все друг другу в поучение, поучение хорошее ли, плохое ли". В этом смысле Христос присутствует со мной, но это не значит, что я Его являю для других. Это большая дилемма.

Яков Кротов: А вы были в Кремле?

Мирослав Бакулин: Да.

Яков Кротов: Я просто пытаюсь понять, чем вы отличаетесь от Венички Ерофеева, с которым вас часто сравнивают (или с его лирическим героем).

Мирослав Бакулин: Это было бы очень лестно, если бы меня сравнивали с Веничкой Ерофеевым, но никто никогда не удосужился это сделать.

Яков Кротов: Я читал! Хорошо, считайте, что я вас сравниваю с Веничкой Ерофеевым.

Веничка Ерофеев для меня - не тот человек, каким его обычно представляют, пьяница и так далее. Для меня это глубоко христианский писатель

Мирослав Бакулин: Мне это льстит, потому что Веничка Ерофеев для меня - не тот человек, каким его обычно представляют, пьяница и так далее. Для меня это глубоко христианский писатель.

Яков Кротов: Да, я знаю, что у вас только Лев Толстой проходит по категории плохих писателей. «Толстой вздорен, Пушкин лыс, Бродский глуп»… Я цитирую.

Мирослав Бакулин: Нет, Бродский не глуп, он – бухгалтер. А Лесков, к сожалению, атеист.

Яков Кротов: Он таким стал под давлением обстоятельств.

Мирослав Бакулин: Согласен.

Яков Кротов: Вы сейчас приехали в Москву за премией – за книжку о святом Филофее. Я думаю, одним из обстоятельств, которые подтолкнули Николая Семеновича Лескова к потере веры… Ведь он был верующим, но потерял веру… Это как в рассказе "Владычный суд", там же очень тонкий намек на святителя Филофея и одновременно на Хлестакова. Вот Филофей – 40 тысяч крестьян, но, извините, вы себе технически представляете крещение 40 тысяч человек, не знающих русского языка? Это же хлестаковщина! 40 тысяч курьеров…

Мирослав Бакулин: Нет. Просто дело в том, что миссия в те времена была очень своеобычна.

Рассказ о Филофее и о моей связи с этим святым очень длинен. Я оказался в монастыре, где были сожжены мощи Филофея в 1924 году, и у меня на руках были документы, но наш настоятель Свято-Троицкого монастыря был уверен, что это не так. Он получил письмецо, где писалось, что мощи на самом деле были перезахоронены, а советским властям отдали только гроб и мантию. Мы начали искать и нашли мощи.

А в этом году мы нашли в Историческом музее его рукопись, которая обращена к митрополиту Дмитрию Ростовскому, она называется "Сибирские лесвища". Мы перевели ее и сейчас собираемся издавать. Так вот, я задался этим вопросом технически: каким образом можно было крестить такое количество людей? И я нашел очень интересный документ, копаясь в документах Кондского монастыря.

Нет, Бродский не глуп, он – бухгалтер. А Лесков, к сожалению, атеист

Ханты, манси, селькупы, зыряне относились к своим богам очень прагматически. Они ставили какого-то идола, обшивали его шкурами, приносили ему какие-то жертвы, и, если он работал, они ему поклонялись. Как только он переставал это делать, они с удовольствием его сносили.

У меня есть очень интересный опыт. Однажды, оставив академическую карьеру, я решил записаться моряком-рыбоприемщиком и провел некоторое время среди хантов, манси, селькупов и зырян. Я достаточно глубоко погрузился в эту культуру и знаю, насколько они прагматичны. Сейчас они такие же многобожники, как и 300 лет назад. Но они называют себя христианами, более того, все они помнят, что крещены Филофеем, и очень этим гордятся. Они спустя 300 лет чтут его память.

Когда он шел по реке со своим небольшим отрядом, а они пытались спрятаться в тайге, они уходили в очень глубокие места. Там болота, мошка, там достаточно легко погибнуть, и они этим зверьем и мошкой буквально выгонялись по пути Филофея. А потом, ведь Филофей достаточно долго этим занимался.

Когда Филофей, будучи почтенным старцем, прибыл в Тобольск, он собрал первый Собор священников

Не надо забывать еще один важный исторический факт. Когда Филофей, будучи почтенным старцем, прибыл в Тобольск, он собрал первый Собор священников. Он собрал всех священников от Тобольска до Китая, занимался с ними, объяснял правила пения, посмотрел, какую муку, какое вино они используют, и прочие тонкие детали. И, занимаясь с ними, он путешествовал до Китая. Мы сейчас только поднимаем все эти документы, работаем с учеными в Иркутске, Томске, Омске, Новосибирске, и мы только сегодня начинаем узнавать, что это был за человек.

Яков Кротов: Но мы же видим итог: они - многобожники.

Мирослав Бакулин: А знаете, почему? Потому что при жизни Филофея, когда он остался на пенсии в Свято-Троицком монастыре, его последователь, архиепископ Антоний, уничтожил все, что он собирался делать. Он разогнал школу в Тобольске, разбил типографию, разогнал театр, который создал Филофей…

Был Горбачев – все были коммунисты, пришел Ельцин – все стали православные

Яков Кротов: А не означает ли это, что у вас взгляд на человека, как на сугубо пассивный предмет? Вот пришел Филофей, постарался – все стали православные. После Филофея - плохой, все разорил – все перестали быть православными. А где люди-то? Они сами молятся, думают, чувствуют? Был Горбачев – все были коммунисты, пришел Ельцин – все стали православные. А человек – только функция от генсека?

Мирослав Бакулин: Нет, наоборот! Вот сейчас мы занимались переводом Филофея и были просто потрясены тем, что человек XVII века образованнее нас в несколько тысяч раз!

Яков Кротов: А что тут удивительного? Все-таки Филофей Лещинский заканчивал коллегиум, это крупный барочный писатель XVII столетия с хорошим западным образованием.

Мирослав Бакулин: Эта книжечка, кстати, была адресована Дмитрию Ростовскому, они очень дружили и помогали друг другу. И происходили некоторые вещи, которые могут показаться случайными… Один хантыйский князь послал охотников убить Филофея. Они выстрелили в него, но он был настолько тощий (потому что весьма постился), что стрела прошла через его мантию и не задела его. Это было уже нечто запредельное. Его отвели к Калачову, этому князю, и они потом долго беседовали. Причем Филофею Петром была поставлена задача – крестить Китай и Монголию, и он отправлял туда несколько экспедиций.

Яков Кротов: И вам это нравится?

Филофею Петром была поставлена задача – крестить Китай и Монголию, и он отправлял туда несколько экспедиций

Мирослав Бакулин: Я понимаю, что это было невозможно, но… У людей была вера другого характера, другого качества. Вся проблема в этом. Недавно я был в Новосибирске. Там священник увидел, что у него на жертвеннике в алтаре завелись мелкие-мелкие муравьи, и он сокрушенно сказал: "А чем их вытравишь, чем?" А другой священник, малообразованный, но просто горящий верой, говорит: "Давай молебен послужим!" Я сидел и наблюдал за этим разговором. Тот говорит: "Да ничего не поможет". Он говорит: "Ну, можно, я?" – "Помолись". Вот они встали с дьяконом и, пока батюшка настоятель ездил куда-то, помолились. Настоятель приезжает и видит, что от порога церкви вьется такая маленькая ниточка, надел очки, наклонился, посмотрел – муравьи куда-то мигрировали из этого храма.

Яков Кротов: Тимофей Алексеевич, у вас же фамилия татарская, не русская.

Тимофей Сайфуллин: Да.

Яков Кротов: Вы потомственный православный?

Тимофей Сайфуллин: Нет. Я был крещен в 7 лет, а до этого меня даже звали Тимуром. Пытался прижиться к двум именам, но не получилось, и решил, что все-таки буду Тимофеем. Крестили Тимофеем, потом поменял имя.

Яков Кротов: Вот когда вы слушаете рассказы о крещении целых народов, этносов, вам это близко? У вас же был сугубо личный выбор.

Тимофей Сайфуллин: Не сказал бы, что в 7 лет у меня был какой-то выбор. Я еще ничего не соображал. Где-то с 10 лет я уже начал пономарить, потом пошел в православную гимназию, и это уже был личный выбор.

Яков Кротов: Вам симпатичен проект крещения Татарии, Монголии, Китая?

Мне нравилось вечернее богослужение, когда сумрак, читается шестопсалмие, горят свечи

Тимофей Сайфулин: Я думаю, это личная встреча со святым человеком. Я все время был в церкви, потому что мне это очень нравилось. Мне нравилось вечернее богослужение, когда сумрак, читается шестопсалмие, горят свечи… Я ушел в эту жизнь и остался там. Я думаю, это именно встреча с человеком. У нас был архимандрит Тихон, который, собственно, нашел мощи Филофея, и я за этим человеком пошел в воскресную школу. Мирослав Юрьевич Бакулин там преподавал.

Яков Кротов: Мирослав Юрьевич, вы действительно похожи на Веничку Ерофеева, который всю жизнь стремился в Кремль и никак не мог попасть. А вы же цитировали известного не православного философа, что Бог – это круг, у которого всюду центр, а окружность нигде.

Мирослав Бакулин: Ну, да.

Яков Кротов: Это можно сказать о православной Руси: это такое место, где всюду Кремль, а где Христос-то?

Мирослав Бакулин: Нет, происходит наоборот. У человека Христос в сердце. Проблема в другом – успеет ли он за свою жизнь построить Кремль в своем сердце?

Яков Кротов: А это обязательно?

Мирослав Бакулин: Я думаю, да. Если человек не воздаст Господу ту хвалу, от которой ликует его сердце, то какой вообще смысл ему жить?

Яков Кротов: У вас есть слова, которые мог бы написать любой из русских классиков, Дмитрий Ростовский или отец Александр Мень, о том, что человеку в жизни нужна великая цель, должно быть великое дело, чтобы вся жизнь человека стремилась к этой цели.

Мирослав Бакулин: Нет, я говорил, скорее, другие слова. Сегодня наше поколение спрашивает младшее: почему раньше вы были музыкантами, панками, кем-то еще, а потом все вдруг стали попами, архимандритами, верующими, бородатыми? Мы искали силу. И мы ее нашли, нашли Бога, Христа. Мы искали, проблема была в поиске.

Недавно один человек мне сказал: "Ты знаешь, сын моего очень хорошего знакомого, верующего, ушел в мусульманскую медресе, учиться на муллу. Это ужасно, трагедия!" Я сказал: "А что в этом трагичного? Человек ищет. И слава Богу, если он найдет". Коллега по кафедре, профессор, неверующий пришел с дикими глазами и сказал: "У меня сын ушел в секту, а мне сказал: "Мой отец – Бог, а ты мне вообще никто"". И я сказал: "Я рад за вас, потому что вашу семью наконец посетил Господь". Теперь вам придется разбираться, что такое христианство".

Если человек не воздаст Господу ту хвалу, от которой ликует его сердце, то какой вообще смысл ему жить?

Я проще скажу. Когда я был совсем молодой и только начал ходить в церковь, я сидел однажды в храме. Была зима, вечернее богослужение, и я смотрю – бабка сидит в углу и хохочет, такая совершенно сибирская старушка. Я подхожу и спрашиваю: "Бабушка, что случилось?" Она говорит: "Да Бог посетил, шаль сперли".

Яков Кротов: Мирослав Юрьевич, с вами трудно, потому что ваши тексты действительно в стилистике Венички Ерофеева. Не все, конечно, бывает и классика, типа определения любви: любить – это значит видеть другого глазами Бога. Это не Веничка Ерофеев, это Бердяев, отец Сергий Булгаков… Но все-таки вы юродствуете в текстах. А вот лично, как я рад видеть при знакомстве, вы не юродствуете, не материтесь, а очень даже достойны.

Мирослав Бакулин: Это попытка избавиться от внутреннего редактора. В свое время я оказался в сибирской православной газете. Меня туда отправил мой духовник, отец Тихон. Он завел меня в комнату, как жених молодую девушку, обвел мне рукой горизонт - мол, посмотри, что будет. В комнате не было даже табурета. Я поехал домой, по дороге шел и думал, кем я буду, что такое вообще православная журналистика и с чем это едят. Приезжаю. У моего дома стоит шикарная черная машина, из нее выходит женщина с черными волосами и говорит: "Вы знаете, вас приняли заместителем начальника крупного банка, вот прямо сейчас". Я говорю: "Вы знаете, вы опоздали на 15 минут, меня уже приняли на работу". Она говорит: "У вас кабинет, зарплата, секретарша, все эти вещи…" – "Нет-нет, я не могу, я уже обещал". Она отвечает: "Слава богу, мы вовремя узнали, что вы идиот". И я начал покупать бумагу, печатать в одиночку епархиальную газету, распространять ее, и я очень много чего видел по стране, видел людей, стал очевидцем многих вещей: хороших, веселых, страшных, ужасных, радостных, потрясающих, чудесных… Но я не мог обнажить наготу Церкви в газете. И я стал писать нечто в стол, чтобы просто не сойти с ума.

Яков Кротов: Не сошли?

Я стал писать нечто в стол, чтобы просто не сойти с ума

Мирослав Бакулин: Не знаю, наверное, сошел. У нас с отцом были очень интересные отношения, мы всегда разговаривали по гамбургскому счету. Он был очень образованный человек, сам журналист, и однажды я ему просто показал эти записки. И у нас случился странный разговор, с чего, собственно, и началась литература. Он пришел ко мне, сел у моего дома на скамейку, мы посидели, просто помолчали. Потом он повернулся ко мне и сказал: "Мирослав, ты удивительный мужик!" То есть он сказал мне это не как отец, а как литературный критик. "Это надо опубликовать, потому что в этом есть жизнь". И я выступил в роли литературного персонажа, который писал все эти тексты. Сам я, может быть, не таков. Ведь то, что я думаю о себе, и то, каков я есть на самом деле, это могут быть «две большие разницы». И это юродство, ерничанье, попытка сбежать куда-то в сторону – это другое. С одной стороны, мне надо было преподавать в вузе, в духовном училище, делать газету, работать на радиостанции, на телевидении, а с другой стороны, мне хотелось еще и жить.

Яков Кротов: У вас же ведь одна книга называется "Зубы грешника"…

Мирослав Бакулин: Да, это буквально первые псалмы: "Зубы грешников сокрушил еси".

Яков Кротов: Когда юродивые юродствовали, это было одно, это разновидность миссионерства, и это свидетельство о правде, вот как Василий Блаженный в тоталитарном мире, где слово правды прозвучать не может, потому что придет Малюта Скуратов и подушечкой тебе уста запечатает. Но то, что пишите вы, это не совсем юродство, это не свидетельство о правде. Я бы сказал, что это феномен солдата Швейка. Это человек, поставленный в условия, когда ни о каком свидетельстве речи идти не может, а для него эта извилистость, почти смердяковщина – это что-то вроде ресентимента, который пропущен через себя, как вот самогон через молоко, и это средство самовыживания, самосохранения. Но тогда это глубоко противоречит жизни во Христе.

Швейк – идиот, но, рассказывая бесконечное количество разных историй, он побеждает читателя

Мирослав Бакулин: Это не противоречит. Швейк – идиот, но, рассказывая бесконечное количество разных историй, он побеждает читателя. Я очень долго выискивал у Гашека момент, когда где-то все-таки блеснет Христос. И там есть момент, когда Швейк заплутал, вдруг оказался в какой-то избе, напился с жандармами, и они спят вместе на каких-то диванах, кроватях. Швейк просыпается, смотрит на стол и – "со стола смотрело страдальческое лицо Христа". И я вдруг понял, что Гашек, при всем его клерикализме…

Яков Кротов: Я помню ваши слова насчет знакомых, которые «надели цацки типа подрясника и тем самым отреклись от Христа».

Мирослав Бакулин: Не отреклись от Христа, а они поручили свою волю архиерею, назовем это так. Они просто торгуются.

Яков Кротов: Вы часто пишете, что вера – это радость. У вас несколько лет назад умерла шестилетняя дочка, осталось трое детей, и, я так понимаю, вы это перенесли… Я не знаю, смог бы я это перенести… Моей внучке сейчас 8 лет. Христианство не дает ответа на вопрос о смысле зла.

Мирослав Бакулин: Я думаю, многие люди, которые не сталкиваются с настоящим злом, не знают, насколько близко в этот момент подходит Христос. У меня одна женщина спросила: "У тебя дочка прожила всего семь лет, полтора года она мучились раком головного мозга. Вы практически жили в больнице, остальные дети были вне вашего поля жизни, ты метался между Тюменью и Москвой. За что, почему так? Почему маленький ребенок… Он же ничего не успел!" Я говорю: "По моему горькому опыту, который я перенес, она сделала за жизнь больше, чем сделал я". Она обратила к Богу гораздо больше людей, чем за всю свою жизнь обратил я.

Моя дочка, которая умерла в 6 лет от рака головного мозга, обратила к Богу гораздо больше людей, чем за всю свою жизнь обратил я

Простой пример. В Америке жила некая женщина Раиса, она не была знаком ни со мной, ни с моей дочерью. Она уехала туда, чтобы сделать себе экстракорпоральное оплодотворение, и там она продалась в рабство сначала полякам… В общем, там все было очень сложно, а потом она получила права, гринкарт и стала такой средней американкой… И знакомые с Севера ее попросили: "Тут такая беда, болеет девочка, надо помолиться…" И она отправилась в храм Святой Троицы в Чикаго, зашла и говорит: "Меня попросили, я не знаю, что делать…" И батюшка говорит: "Братья и сестры, давайте соберемся и помолимся". Они собрались вместе и начали молиться вместе с ней. Потом пошли в трапезную, накормили ее, напоили, стали с ней разговаривать. В общем, она впервые оттаяла душой, поняла, что ее кто-то держит за человека. У них там главный святой в Тобольско-Тюменской метрополии – Ян Максимович, и его дальний родственник, другой Ян Максимович, его мощи находятся в Сан-Франциско. Ей говорят: "Поезжай туда, привези оттуда мощи и пошли Мирославу". Она едет в Сан-Франциско, там ее точно так же встречает русский церковный дом, и она опять почувствовала, что она христианка, что ее любят. И она стала доброй христианкой. И такие примеры я могу вам рассказывать бесконечно.

Почему-то считается, что в церковь непременно нужно приходить из какого-то горя - вот это я понять никак не могу.

Мерить человека делами – если это не язычество, что тогда язычество?

Яков Кротов: Ну, это Фейербаховская идея, что Бог – это опиум для народа. Это очень атеистическое изречение: религия – опиум: когда больно – ее принимают, когда не больно – не принимают. И я бы убил эту женщину за сам вопрос: «что сделала»? Мерить человека делами – если это не язычество, что тогда язычество? И почему люди ищут смыслы там, где смыслов быть не должно? Как можно задавать вопрос о смысле жизни, о смысле любви? Это означает, что мы отрицаем абсолют, мы отрицаем существование того, что выше смысла и из чего исходит смысл.

Мирослав Бакулин: Когда студенты меня спрашивают, в чем смысл жизни, я говорю: "Берите ручки и записывайте: служить Богу и ближнему". Когда-то в другой день вы подумаете об этом и сами решите. Служение! Начни служить, начни что-то делать, и в этот день ты найдешь себя.

Яков Кротов: Вот вы говорите – и сам апостол Павел говорит вашими устами, и друг съезжаете на мощи, на силу молитвы. А ваши тексты проповедуют Христа и бессилие молитвы.

Мирослав Бакулин: У молитвы есть два конца. С одной стороны – бессильный человек, а иногда, может быть, гадкий, подлый, мерзкий, отвратительный, уродливый, а с другой стороны – Бог, всемилостивый, любящий, прощающий, милосердный. Это отрезок, даже, может быть, некая прямая. Как говорил Николай Кузанский, всякая прямая – часть окружности или треугольника, имея в виду, что это всегда или зациклено, или как-то протянуто, но в любом случае это отрезок. Поэтому, какой бы человек и как бы ни молился, Господь слышит его молитву.

С одной стороны – бессильный человек, а с другой стороны – Бог, всемилостивый, любящий, прощающий, милосердный

Вот вам простой пример. Однажды мы с неким дьяконом приходим ночью печатать газету. А в типографии работали одни женщины, они увидели наши подрясники… И одна ко мне подходит и говорит: "Вот если ты веруешь, можешь сделать так, чтобы я не курила?" Человек задает мне вопрос с верой и упованием, и я с верой и упованием говорю, налагая руку на голову (а дьякон при это стоит совершенно ошалевший от моей наглости): "Давай, раба Божия, будем молиться с тобой". Я очень большой прохвост в этом смысле, и хлестаковщина присутствует. Я пропел "Царю небесному", что-то еще прочитал. Через некоторое время прихожу в эту же типографию, она встречает меня криком: "А, обманщик пришел! Я как курила, так и курю". Я говорю: "Ласточка моя, а ты сама-то молилась в это время?" – "Нет". – "А тут надо самой помолиться". Пошли в уголок, я достал из кармана иконочку Божьей Матери, поставил и говорю: "Вот, говори любыми словами…" Она начала: "Божья Матерь, вот, я курила столько лет, сейчас не хочу больше курить. Как же мне быть?" Я отошел подальше, и у нее там создалось некое интимное пространство в молитве. Она говорила-говорила и в конце концов расплакалась. Прихожу через какое-то время, а она торжественно, пасхально бежит ко мне, обнимает меня, целует и говорит: "Слушай, я ведь бросила курить".

Яков Кротов: Ох, не люблю чудес…

Мирослав Бакулин: А меня они окружают круглые сутки! Вы не любите чудес, а я уже перестал их различать.

Яков Кротов: В каком-то смысле чудеса – враги, а настоящая жизнь с Богом начинается, когда нам не нужны чудеса.

Мирослав Бакулин: А мне вот они совершенно не нужны, я их совершенно не ищу.

Яков Кротов: А зачем тогда вы их делаете?

Мирослав Бакулин: Я их не делаю.

Яков Кротов: А с курением?

Вы не любите чудес, а меня они окружают круглые сутки!

Мирослав Бакулин: Ну, просто человек попросил меня, и я отозвался на просьбу, а дальше дело Господа. Я отвечаю абсолютно на любой вызов, даже на самый дикий. Вот по поводу венцов безбрачия могу рассказать. Поехали у нас три девушки к одной колдунье, хотели решить проблему с женихами. После этой поездки одна из них совершенно случайно попала в автокатастрофу, другая совершенно случайно попала в больницу с аппендицитом, а третья пришла ко мне, целая и невредимая. И она мне говорит: "Знаете, мне ведьма сказала, что на мне венцы безбрачия". Я говорю: "Ты знаешь, я очень специальный человек, особенный, я снимаю венцы безбрачия на раз. Тут надо решиться, решимость отличает христиан от остальных людей". Она говорит: "Ну, хорошо, что нужно делать?" Я говорю: "Я сейчас вызову священника, надо будет исповедаться, ты причастишься, а потом я сниму венцы". Я звоню батюшке: "Человек первый раз в жизни на исповеди". Полтора часа они беседуют с батюшкой обо всей жизни. Ей говорю: "Только ничего не оставляй. Вот что-то оставишь – и это будет гвоздик, на котором венец безбрачия повиснет и будет висеть всю жизнь. Все, самое позорное, чего ты и не хотела бы, чтобы в твоей жизни было". Она исповедалась, на следующий день пришла в храм, мы постояли литургию, она причастилась, выходит из храма, я ее подзываю и говорю: "Иди, раба Божия Анастасия, сейчас будем снимать. Снимаются венцы с рабы Божией Анастасии во имя Отца, аминь, и Сына, аминь, и Святого Духа, аминь!" Она встала так: "Ах, как легко стало!" Я прохвост, да, но она что сделала?

Яков Кротов: Я и говорю, Веничка Ерофеев!

Мое дело – уметь общаться с окружающими людьми, то есть уметь обижать их так, чтобы им это было приятно

Мирослав Бакулин: Я дал Господу возможность побыть с ней, войти в нее, гореть в ней… Это Он все снимет, сделает, решит, это Его дело. Мое дело – уметь общаться с окружающими людьми, то есть уметь обижать их так, чтобы им это было приятно.

Яков Кротов: Позволю себе процитировать один из ваших рассказов: "Отец Вадим Булатов вместе со мной радовался, что из меня, слава Богу, не вышло попа. Он даже нарисовал картинку, что было бы, если бы я стал попом. Там, на этой картинке, я стою на амвоне, за мной - отверстые царские врата, ворот моего подрясника расстегнут, оттуда почему-то видна тельняшка, в занесенной руке моей граната с оторванной чекой. Прихожане лежат на полу, схватившись за головы, а изо рта моего выплывает пузырь, в котором написано: "Молитесь, суки!""

Мирослав Бакулин: Была такая картинка.

Яков Кротов: И я теперь понимаю, что отец Вадим Булатов имел в виду. Тимофей, насколько легко работать с таким главным редактором?

Тимофей Сайфуллин: Скажем так, не легко и не трудно, а очень… по-настоящему. Я всю жизнь мечтал о том, что мы делаем. Я хотел быть поближе к издательству, я люблю книжки, и я оказался в издательстве. Издательство у нас маленькое, ему всего пять лет, но за это время мы уже многое издали, и издали то, что хотелось.

Яков Кротов: А с вами Мирослав Юрьевич производил какие-то чудеса?

Главное чудо - что мы вместе

Тимофей Сайфуллин: Главное чудо - что мы вместе. Он меня очень сильно поддержал по поводу воскресной школы, когда я был маленький. В семейной жизни моих родителей, возникали проблемы, и я это вынес благодаря Мирославу. Была другая направленность в жизни, я был в церкви, был с людьми, которые меня поддержали и вырастили, пока родители, к сожалению, были заняты собой.

Яков Кротов: Помню ваш чудный рассказ про алкоголика, вы подаете алкоголикам (кстати о Веничке Ерофееве), хотя есть люди, которые считают, что подавать алкоголикам – это антихристово дело, что тем самым людям делается большое зло. И про пьяницу, который сказал, что "превратить воду в вино не так трудно, а я превратил вино в мебель" – бросил пить, и у него в квартире появилась мебель.

Несмотря на все мои неправильности, мою грешность как человека, то, что я делаю, пишу, многих людей все-таки как-то подводит к Христу

Мирослав Бакулин: Его спрашивают: "Неужели ты поверил в эту сказку, что Христос мог превратить воду в вину?" И он сказал: "Я не знаю, мог ли он это сделать, но в моем случае он вино, которое я пил, превратил в мебель в моем доме".

Яков Кротов: Вот все эти милые чудеса – успокоение сердца, снятие венцов безбрачия, увеличение груди и так далее – не превращаете ли вы этим Христа в мебель?

Мирослав Бакулин: Я думаю, что нет. Думаю, несмотря на все мои неправильности, мою грешность как человека, то, что я делаю, пишу, многих людей все-таки как-то подводит к Христу.

Яков Кротов: И в заключение процитирую один маленький рассказ, где некий Авва Мироген болел водянкой, его навещали, ухаживали, а он говорил: "Лучше молитесь обо мне, отцы святые, чтобы внутренний человек мой не страдал водянкой".

• 

  Яков Кротов

  Историк и священник, ведущий рубрики Радио Свобода "Между верой и неверием"

  ykrotov@yahoo.com