Врожденный порок

В биографии Валерия Ободзинского «Оборванная песня» есть эпизод, в котором во время гастролей в Ашхабаде (столице Туркменской ССР) любимый эстрадный тенор Советского Союза пробует маковый настой. Из рук красавицы-таджички! Книгу, выпущенную издательством АСТ, написал не дерзкий копиист Хантера Томпсона, а убеленный сединами писатель Варлен Стронгин — член Союза писателей с 1987-го, в прошлом юморист-сатирик, когда-то пересекавшийся с Ободзинским на гастролях. Эта галлюцинаторная сцена — внезапный спазм фантазии в непоследовательной биографии, которая сбивается в поеденный молью автомемуар. Возможно, затравленный цензорами певец в отчаянном приступе откровенности и мог рассказать о своем наркотическом опыте встречному конферансье (который был старше его на 10 лет), но в это верится с трудом. Скорее Варлен Стронгин приплел в строку очередную байку об Ободзинском, чтобы усугубить его образ потерявшегося в аду Орфея, ищущего забвения не только в алкоголе и транквилизаторах.

Жизнь Валерия Ободзинского представляет собой тугое сплетение легенд и баек, которые не поддаются верификации. Общий контур отчетлив. Юноша-самородок пел на одесских улицах, пока его кореша чистили карманы зевак, и мечтал о славе как у Леонида Утесова. Череда разного уровня ансамблей, талант, упорство плюс улыбка благосклонной судьбы — и вот уличный певец, не знавший нот, попал в лучший джазовый оркестр СССР — оркестр Олега Лундстрема, где прошел великолепную профессиональную подготовку. В конце 1960-х Ободзинский взлетел к всесоюзной славе. Природное чутье на шлягеры, стремление «догнать и перегнать Запад» и уникальный образ певца, поющего только о любви, привели к миллионному тиражу первых пластинок. Всенародная популярность в начале 1970-х — поклонницы-«ободзинки», преследовавшие солиста неяркой внешности дома и на гастролях, страсть к красивой жизни, бешеные концерты (по несколько в день), огромные нагрузки, зависть коллег, наветы и наушничество, негласный запрет на показ по ТВ и отмены концертов по звонку за «несоветский» репертуар. В роковом 1976-м: алкогольный срыв, запои, неявка на собственные концерты, которые спасали музыканты из сопровождающего ансамбля «Верные друзья». Постепенная деградация — исчезновение со сцены в 1980-х. Жизнь «нормального человека» на дне — сторож склада с окладом в 120 рублей, бутылка водки на троих — и вновь чудесный поворот судьбы: появление музы-спасительницы в лице давней поклонницы, возвращение из сарая сторожа в нормальный быт и на сцену, новые концерты и новые записи. Биография Ободзинского, рифмующаяся с судьбой всех беспутных гениев, от Чарли Паркера до Владимира Высоцкого, — прекрасный материал для экранизации еще и потому, что эффектный контур есть, а точных деталей нет. Но есть противоречивые воспоминания бывших жен, бывших администраторов и бывших коллег. В каждой строчке только точки, а между ними — большое пространство для фантазии.

В Средние века его сожгли бы на площади, потому что это колдовство.

В только что показанном на Первом канале сериале про Валерия Ободзинского «Эти глаза напротив» свободное пространство заполнено хоть и тщательно, но лапидарно. Теневые силы советской системы, которая смолола нестандартного певца, олицетворены в банальном антигерое — выписанном по трафарету серой краской чиновнике-карьеристе, образцовом подлеце с прозрачными глазами, мстящем за давнее унижение. Зато сцены морального падения реконструированы с заслуживающим уважения вниманием к деталям советского быта. Для пущей драматичности в сериал вставлены фрагменты из чужих биографий — например, заточение Ободзинского в изоляторе за нелегальные концерты. Не хватает только суточного допроса певца в КГБ из-за кооперативной квартиры (который был в реальности) и прекрасной таджички с маковым настоем.

Единственное, чего нет в сериале «Эти глаза напротив», — это великий голос Валерия Ободзинского. Из-за тяжб его жен вокруг авторских прав в сериале звучат копии песен, исполненные современным певцом с похожим тембром голоса. Закадровый Ободзинский плосковат и бледноват — ему недостает искренности и чувственности в интонациях. В то время как в Советском Союзе певцы глушили публику оперной мощью, Валерий Ободзинский свободно пел открытым голосом. Там, где у других певцов в шею впивалась верхняя пуговка рубашки, у него был вольно распахнут модный воротничок.

Прошло больше полувека, но магия все еще иллюминирует в песнях Ободзинского. Это, безусловно, темная, опасная магия. В голосе лучшего крунера Советского Союза был врожденный порок. В его песнях до сих пор чувствуется что-то опийное — дурманящее, сбивающее с истинного пути, опасное для сердечников, как сок воспетого им олеандра. Исполненные Ободзинским песни тут же становились носителями вируса неизвестного греха. Самая невинная лирика в его трактовке превращалась в любовные послания, отбрасывавшие смутные тени эротизма. Даже сусально-патриотическая «Гляжу в озера синие», которой певец заканчивал свои концерты. Послушайте советские эстрадные стандарты в версиях Ободзинского и сравните с исполнениями других певцов. Возьмем, например, абстрактный «Вокализ (Я возвращаюсь домой)»: там, где Муслим Магомаев гарцует по залитым солнцем социалистическим стройкам, а Эдуард Хиль комедийной развалочкой гуляет по театральным подмосткам, Ободзинский сломя голову бежит по весенним садам, перемахивая через чужие заборы. Стерилизованные стихи советских поэтов, озвученные его порченым тенором, превращались чуть ли не в сатанинские вирши, которые пугали неизведанным. «Лучше поздно, чем никогда, от тебя услышать “да”», — проникновенно пел Ободзинский, и советским ханжам обязательно представлялось что-то непристойное. Вероятно, они были не так уж неправы.

Если бы Ободзинский родился не за железным занавесом, он мог бы стать вторым Элвисом Пресли или Томом Джонсом, с которыми вел внутреннее соперничество, — девушки на концертах кидались бы в него нижним бельем. Если бы родился в России на сорок лет раньше — оказался бы соседом по гулаговской койке Вадима Козина, к которому, по легенде, заходил на поклон во время магаданских гастролей. В Средние века его сожгли бы на площади, потому что это колдовство.