Ретроспектива открылась показом картины «Без надежды» – этот фильм Миклоша Янчо вышел в 1965 г./ kinopoisk.ru

Ретроспектива открылась показом картины «Без надежды» – этот фильм Миклоша Янчо вышел в 1965 г., в самом начале упрочения режима Яноша Кадара, после всеобщей амнистии политзаключенных революции 1956 г. Залог помилования, как и всей кадаровской консолидации, был прост: забыть о революции 1956 г. как о революции. В 1956-м была контрреволюция – на этом и основывалась идеологическая легитимация новой системы. Коллективное забвение превратилось в идеальное общественное состояние. Оно стало принципиальным условием мирного сосуществования кадаровской политической элиты и народа. Предложение компромисса было ясным и соблазнительным: «не влезешь в политику – оставим тебя в покое; купи себе автомобиль «Трабант» и холодильник «Саратов», езжай с домочадцами на Балатон, заведи себе участок за городом и делай там со своей женушкой что хочешь». И купили, и ездили, и заводили – и строили «самый веселый барак соцлагеря». И впали бы в полное забвение, если бы лучшие режиссеры, писатели, композиторы не заговорили сразу же – на другом языке. На языке не сладкого забытья, а горького напоминания. Ретроспектива венгерского кино в Третьяковке – именно об этом нелегком, даже и жестоком, но неизбежном процессе.

Хитом «Амфеста-2015» стала «Госпожа Америка» Ноя Баумбаха

Стиль жизни / Культура

Визуальный словарь этого альтернативного языка был заложен классиками венгерского кино, в их числе Бела Балаж и Геза Радвани, автор замечательного фильма «Где-то в Европе» (1947, показ 26 апреля). Фильм о беспризорниках, бродящих по пыльным послевоенным дорогам, задает тон нового венгерского киноискусства, подключаясь к двум традициям: образному динамизму советского авангарда и концептуальной рефлективности европейской культуры. Страх в глазах мальчика-сироты среди разрушенного будапештского луна-парка – знак напоминания, сохранивший силу вплоть до наших дней.

Новая волна венгерского кино, преодолевшая обязательный схематизм начала 1950-х гг., ознаменована такими шедеврами, как «Карусель» Золтана Фабри (1955, показ 27 апреля). Самозабвенное кружение на карусели молодых влюбленных, Мари и Матэ (Мари Теречик и Имре Шоош), вдруг превращается в страшное предчувствие, а их страстный, головокружительный чардаш – почти в танец смерти. История крестьянских Ромео и Джульетты завершается благополучно, но якобы счастливая концовка (согласно социальному заказу) еще с большей силой свидетельствует и о глубочайшем сломе традиционного национального уклада, и о насильственной модернизации.

Сотрудничество

Ретроспектива проводится при поддержке посольства Венгрии в РФ и Венгерского культурного центра в Москве. Заслуга в ее проведении принадлежит также бывшим сотрудникам Музея кино, работавшим под руководством Наума Клеймана. Вход бесплатный, однако необходима предварительная регистрация на сайте Третьяковки.

«Любовь» Кароя Макка по мотивам новелл Тибора Дери (1970, показ 1 мая) – знаковый фильм периода постконсолидации. Гротескная тренировка памяти разыгрывается между Мари Теречик (в роли жены политзаключенного – участника революции 1956 г.) и Лили Дарваш (в роли свекрови). Молодая женщина разрабатывает целую мифологию о муже Яноше – кинорежиссере, якобы первой знаменитости на всю Америку, для чьей премьеры строится кинотеатр на 30 000 зрителей на горе в 2000 м высотой с собственным аэродромом. Праздновать успех Яноша слетится, конечно, половина Америки, а также министр иностранных дел СССР и королева Голландии, которая так любит абрикосовую палинку. Все эти выдумки продлевают жизнь старушки чуть ли не до самого освобождения сына, позволяя и молодой женщине сохранить эмоциональную цельность. Этого не хватает жестокой героине фильма «Дневник для моих детей» Марты Месарош (1982–1984, показ 6 мая). Магда, начальница тюрьмы для вредителей, предателей, шпионов и других врагов народа начала 1950-х гг., стерла все личное и все прошлое из своей жизни и намерена вычеркнуть это же из памяти своей приемной дочки Юли. Для нее разницы между «в» и «вне» тюрьмы не существует, только порядок и режим – без излишеств личной памяти.

Картина «Время останавливается» Петера Готара (1982, показ 4 мая) – самый что ни есть культовый фильм. Венгерский застой, уныние, безнадежное, бесперспективное топтание на одном месте: некому задать вопросов, не от кого получить ответов. Лайош Эзе (в роли политзаключенного революции 1956 г.) после освобождения приходит к жене бывшего друга-диссидента, которая пытается «по-нормальному» наладить путь своих сыновей. Приход старого приятеля мешает ей, она спрашивает только ради поддержания разговора на кухне: «Что было в тюрьме?» Он может только переспросить: «А на свободе – как было?» Этот диалог, указывая на невозможность описания тюрьмы без сопоставления со свободой, опять же раскрывает всю тупиковую ситуацию в Венгрии.

Жесткие сцены свадьбы в «Карусели» и шахтерского бала в фильме Белы Тарра «Проклятие» (1988, показ 11 мая) показывают на первый взгляд два разных мира. Но деревенская корчма Фабри и бар «Титаник» Тарра различаются прежде всего не в социокультурном смысле, а стадией бесперспективности: до и после утраты иллюзий. Тарр и писатель Краснохоркаи, соавтор картины, подчеркивают, что универсальность фильма теснейшим образом связана с ситуацией позднекадаровского уклада в 1987–1988 гг. Тотальное, бесповоротное опустошение: главному персонажу остается лишь выть с бродячей собакой. Подобное чувствуется и в фильме «Ночная песнь собаки» Габора Боди (1983, показ 8 мая).

Повернуть процесс беспамятства – дело не одного-двух лет: картина «Войцек» Яноша Саса, снятая уже после смены общественно-политической системы (1994, показ 13 мая), подхватывает открытый в 1960-е гг. жестокий стиль. Нож в руке Войцека, лишенного и прошлого, и настоящего, убивает, но того ли, кто виновен, – остается без ответа.

«Неудобно глядеть в эпоху Кадара. Но, мне кажется, необходимо, – пишет Петер Эстерхази. – Национальное самопознание – часть национального бытия. Историй много. И истории эти как раз для того, чтобы их пересказывали. Каждый – свою...» Авторы фильмов ретроспективы рассказали и пересказали свои истории. В жестоком стиле, по-венгерски. Но для русского зрителя, имеющего такое же прошлое, они более чем понятны.

В Третьяковке показывают классику венгерского кино